История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Уж все тона смешались на море, и на горах, и в небе, все стало лиловым, разных оттенков, но очень могучим, спокойным, и тишина кругом была влажная, густая, как мысль, и, зная, что мысли у Алексея Иваныча бегучие, сказал Павлик восторженно:
- Хорошо как, - а!!
- Это - не наша красота! - живо подхватил Алексей Иваныч. - Не наша, понимаете? Наша красота - это осина скрипучая, ива плакучая, баба страшная вся харя у бабы в оспе, - лес червивый, речка тухлая - вот!.. Это наша! Колесо без ободьев, лошадь - ребра, изба - стропила, - вот! Наша! Коренная! Узаконенная! О другой и думать не смей... Об этой?.. Это - разврат!.. Это тем более разврат!..
И, приближая к Павлику лицо с белыми глазами, он сказал, как какую-то тайну, тихо:
- Я ведь сюда нечаянно: я не сюда ехал... Я к нему, к Илье хотел (это любовник моей жены... бывший, разумеется)... На узловой станции я долго ходил, думал: может быть, ей и это не нужно, чтобы я его к ответу?.. Свой поезд я пропустил, а потом шел поезд в этом направлении, - так и очутился здесь... совершенно случайно... Впрочем, отсюда к нему можно и пароходом... Я так и сделаю... Вам не сыро?
- Нет, ничего.
Павлик дослеживал последнее потухание красок кругом, так как на глаз заметно шли быстро сумерки, - и представил он, как в сумерки такие же, в ночь идущие, морем вот таким аспидно-серым едет Алексей Иваныч к Илье. И ему стало досадно вдруг - зачем? А Алексей Иваныч говорил:
- Да, это надо выяснить наконец.
- Что же выяснять еще?.. Кажется, все уже кончено и все ясно.
- Э-э, - "ясно"! В том-то все и дело, что неясно, очень неясно, чудовищно, запутанно!.. Она его так же обнимала, как меня, она ему те же самые, - понимаете, - те же самые слова говорила, что и мне, так же целовала крепко, как меня!.. Какой ужас! Как это непонятно! Как это чудовищно страшно!.. Ведь мы с нею десять лет жили... как бы вам сказать... Должно быть, этого нельзя передать... "Жили десять лет", - ничего не говорит это вам, это не звучит никак, суетные слова, - совсем, как немой промычал... Десять лет! Лучшую часть жизни, самую смелую, самую умную... Боже мой!.. Когда Митя был болен, я у него сидел около кроватки... "Валя, ложись, спи, голубка, а я посижу..." И Валя ляжет... Никому не доверяла, - сиделке, няньке не доверяла, - только мне. Валя спит тут же, - как камень, бедная, до того уставала!.. Митя в жару, - бог знает, какая именно болезнь, опасная или неопасная, - у детей маленьких этого не узнаешь сразу, - а я сижу... И совсем не чувствовал я, что это я сижу, а Валя спит, а Митя болен, - нет, это я и сидел, и болен был, и спал - разорвать меня на три части никак было нельзя, никакой силой... Так я тогда думал... Как меня разорвешь? Никак нельзя!.. Понимаете?.. Круть-верть, - можно оказалось - и вот ничего нет... Как же? как же?.. Как? Каким же это образом все случилось? Вот что нужно разобрать, а не "кончено"... Вы говорите "кончено" потому, что представить этого не можете, а для меня это не кончено... И как это может быть кончено?.. Валя умерла полгода назад... Митя - в сентябре, - значит уж два месяца, - как день один!.. И ничего не кончено... Только запуталось все...
Теперь все кругом стало однотонным, сероватым, и Алексей Иваныч в своей крылатке показался Павлику плотнее, резче и... как-то ближе, чем прежде. И с тоном превосходства в голосе, который невольно является у тех, кто выслушивает жалобы, Павлик сказал:
- Вам нужно все это забыть, а то... а то это, знаете ли, вредно...
- Забыть?.. Как забыть?..
- Просто не думать об этом... Взять и не думать.
- И... о чем же думать?.. Вы - мудрый человек, но этого не скажете. И забыть тут ничего нельзя... Перед смертью она написала мне небольшое письмо карандашом (она ведь лежала)... написала, чтобы я не заботился о ней и о ребенке, что она обойдется и без моих забот, - и это в то время, когда Илья ее ведь не принял, - вы понимаете? - когда ей совершенно не на что было жить... когда она приехала к сестре, честной труженице, конторщице, очень бедной... За что же такая ненависть ко мне? Вдруг - ненависть, и все время так... и теперь... Вы вот говорите: забудь, - я понимаю это, - однако она меня тоже не может забыть. Ею владеет ненависть - почему? Потому, что она сделала шаг неосторожный, рискованный - изменила мне... Но тот, с кем изменила, ради которого изменила, - он-то ее и не принял потом!.. Я говорил ей раньше это, предупреждал, предсказывал, что так именно и выйдет - и оказался прав... Вот этого именно она и не может мне простить, что я оказался прав, а не она. Вы понимаете? Вот в чем тут... Мы очень любили друг друга и потому очень боролись друг с другом... Но больше я ей, конечно, уступал... И когда уступишь, ей всегда кажется, что она права: этим она и держалась около меня... Женщины это больше всего любят: казаться правыми, когда кругом неправы, и в этом их слабость главнейшая... И вот - теперь... потушила!.. Что же это значит?
- Это вам померещилось.
- Галлюцинация, вы думаете?.. Однако же свечка потухла. И это не первое ведь и не последнее... Подобных вещей уж было достаточно много. Я вам расскажу, если хотите... Нет, эта женщина огромной жизненной силы и... злости. Она мне не доказала чего-то... мы с ней не доспорили до конца. Вот это!.. И ведь я же ей простил, но она этого не хочет, чтобы простил я! Вы понимаете? - больше всего именно этого она и не хочет!
Очень убежденно это было сказано, так что Павлик даже улыбнулся невольно и с улыбкой в голосе сказал:
- Почем же вы знаете?
Было тихо и тепло, и сквозь облака высоко стоящая луна начала просвечивать желтым; ночь же обещала быть совсем светлой. Темные ночи удручали Павлика, светлые же, наоборот, окрыляли иногда даже больше, чем дни, и улыбнулся он тому, что архитектор, представлявшийся раньше таким завидно веселым, беспечным, посвистывающим, как чиж, кажется, просто болен, бедный.
Однако улыбнулся он не насмешливо: то, что Алексей Иваныч рассказывал это ему доверчиво и, видимо, ища у него объяснения, польстило Павлику. "Я ему и объясню", - думал Павлик весело... У него уж мелькало что-то.
- Почем я знаю?.. - подхватил Алексей Иваныч. - Еще бы! Она была гордая женщина... И не то, что я ее сделал гордой, - нет, она сама в себе была гордая: она была высокого роста... Величавость у нее была природная, - она хорошей семьи, только обедневшей... И до чего же была она уверена в том, что делает именно то, что нужно!.. И ведь она не солгала мне, - вот что тут главное!.. Я чем больше вдумываюсь, тем это мне яснее... Она не сказала мне правды, - но-о... Это потому, что у нее уж своя правда была: с моей точки зрения - "было", с ее - "не было". Все равно, как художники один и тот же пейзаж пишут: сто человек посади рядом - у всех по-разному выйдет... И все по-своему правы... Видите ли... Мы с Митей тогда говели, - ему уже шесть лет было, - ходили в церковь (я очень люблю церковное пение и все службы люблю)... Помню, - говорю ему: "Митя, не озирайся по сторонам, молись, Митя". - "О чем же, - шепчет, - молиться?" - "Ну, чтобы ты был здоров"... (Что же отцу и важно прежде всего? Конечно, чтобы ребенок был здоров.) - "Да я, говорит, и так здоров, и ты, папа, здоров, и мама здорова... А карандаш мне папа купит, если я потеряю..." Вот и все... Очень хорошо рисовал для своих лет... Положительно, из него бы художник вышел... А когда батюшка его спрашивает на исповеди: "Не говорил ли когда-нибудь неправды?" - Он: "Ну, конечно, первого апреля говорил..." Рассказывает мне потом - удивлен! Ему, конечно, казалось, что первого апреля нужно, непременно нужно говорить неправду, я и объяснил ему это, когда мы подходили к дому, то есть, что это - шутка, от скуки, а отнюдь не-е... не... не непременно нужно... Вдруг с крыльца нашего упитанный такой студент, брюнет, не бедный, видимо, последнего, видимо, курса, - посмотрел на меня, на Митю и пошел, не навстречу нам, а в ту же сторону и воротник поднял... Хотя-я... ветер, кажется, впрочем, был. А на крыльце - две выходных двери, и вот... Почему-то меня... так меня и ударило в сердце. Говорю Мите: "Что же это за студент такой у нас был?.." Вхожу - а отворяла сама Валя. "Что это за студент у нас был?" - "Какой?.. Когда?.." Смотрю ведь ей прямо в лицо, - и, верите ли? ни в одной точке не изменилась, не покраснела ничуть, замешательства ни ма-лей-шего! Вид безразличный!.. Я объясняю, какой именно. "Ну, значит, это у соседей был..." (страховой инспектор у нас был сосед...) И пошла на кухню... И я ей поверил, а она - солгала! Это она в первый раз солгала тогда об этом... (с моей точки зрения, разумеется...) Как потом выяснилось, - это и был именно он, - Илья! Да... Тогда очень хороший весенний день был, солнечный... Ветерок небольшой, воротника совсем не нужно было поднимать... У него, значит, замешательство все-таки было, а у нее, у моей жены - ни ма-лей-шего!.. Вот когда, значит, это началось для меня: на четвертой неделе поста, - в пятницу... Конечно, Илья с Габелем, - это с соседом моим, инспектором, - и знаком даже не был, я потом справился, а когда сказал об этом Вале, - вы что думаете? "A-a, - крикнула, - ты так! Ты по соседям ходишь обо мне справляться? Хорош!" - и дверью хлопнула... Потом он не приходил, действительно, но-о... в большом городе видеться, - ничего легче нет... боже ж мой! Была бы охота... Где же еще и обманывать, как не в большом городе!.. А потом...
- Ну, хорошо, - перебил Павлик нетерпеливо.
- Ну, хорошо... потом все покатилось, - страшней и страшней... В театре я их неожиданно для них встретил: приехал из служебной поездки раньше, чем думал... Наряжена, и с ним, с Ильей... А он уж в то время окончил, - не в студенческом, а во фраке, - завит, напомажен... сто брелоков на цепочке... Тут уж, конечно, все покатилось... Ну, хорошо... Почему же она не позволила мне отдать ее кольцо?
- Какое?.. Когда?..
- А вот не так давно, перед тем, как сюда приехать. Я бы иначе и не поехал к Илье... а я ведь не сюда, я к Илье приехал... Зачем бы мне и ехать, если бы не это? Я кольцо ее, венчальное, подарил одной бедной женщине-чулочнице, - просто, говорю: "На-те, матушка, носите... Это я на дороге нашел, а мне не нужно"... С глаз долой - из сердца вон... И что же вы думаете?.. Приходит эта женщина на другой день, - лица на ней нет: "Возьмите назад свое кольцо: не иначе - оно наговоренное!.." Я - "Что-что?.. Как-как?" - ничего и не добился, никаких объяснений... Но-о... значит, она ее напугала здорово!.. Так и лежит сейчас кольцо у меня в футляре...
Сказал Павлик, смеясь:
- Ну, охота вам!.. Чепуха какая-то!..
- Не знаю... Вообще не знаю уж теперь, что на свете чепуха, что не чепуха... Потерял разницу... Часто они мне снятся: Митя ко мне подходит, она нет... Она только издали... Митя, - об нем и говорить нечего, - он - вылитый я, но она-то... все слова были мои, все мысли были мои... Теперь она только издали, и то редко... Она - редко...
В это время загудел пароход, подходивший с востока. Густо и бархатно дошел сюда по воде широкотрубный гудок, точно огромной величины жук пролетел над берегом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33