История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Теперь он осознал, что находится в церкви, в темном ее притворе. Оттого и казалось, что ночь, и прохладно так. Нетвердо вышел на свет, снова огляделся. Увидел сбившихся в кучу женщин и детей, сидящих на узлах среди каких-то тряпок и мешков.
– Сей момент Матвея кликну, – сообщил дед и странным скоком заспешил в глубь церкви.
Вскоре пришли, гулко ступая по каменному полу, Баулин с кузнецом.
– Держимся, Илья Иваныч! – еще издали громко сказал Баулин и подтянул брюки. Лицо его было серым от дыма и гари, только очки сверкали воинственно.
– Плохо помню… – Нырков потер ладонью лысину. – Как мы выбрались-то?
– Это вот пусть Матвей Захарыч расскажет, – засмеялся Баулин, не понимая недоуменного взгляда Ныркова.
– Да чего ж тута… – замялся кузнец. – Как дым-то повалил, мы и поняли, что подобрались бандюки. Ну а коли пожар, выход один – сюды, к нам…
Нырков слушал, плохо поначалу схватывая, о чем говорил кузнец. Но вскоре и для него картина прояснилась…
Оставив Зубкова внизу с мужиками, Матвей поднялся к Малышеву на колокольню. Там и встретили рассвет. Бандитов они заметили, едва те показались на улице, – с колокольни-то далеко видать. Но затаились, решили подпустить ближе, чтоб уж бить наверняка.
Ну а когда пошли конные, раздумывать было нечего. Одна была забота: захватить их побольше да положить.
– Парень-то твой молодец, крепкий, – говорил кузнец и подтверждал как бывший батареец.
Потом занялся огонь, и Матвей сказал Малышеву, что засевшие в сельсовете с часу на час будут пробиваться к церкви. А потому ворота надо отпереть и по первому сигналу растворять. Он, Матвей, для этого ударит в колокол. Посреди боя колокольный звон наверняка хоть на миг отвлечет внимание бандитов, чай, все ж православные. Ну а тем временем свои проскочат. Малышев же прикроет их из пулемета. Выждав маленько, чтоб дыму на площадь подтянуло, так и сделали. За беглецами ринулись было с десяток верховых, но Малышев их отсек и рассеял. Вот и все.
– Другая теперь забота, – продолжал кузнец. – Бандиты, вишь ты, попов дом заняли, а с него, почитай, полдвора церковного простреливается. Носа высунуть нельзя. Храм-то, он крепкий, каку хошь осаду выдержит, дак ведь сидишь-то, как мышь в западне. Главный вход мы закрыли. Через боковой выползаем.
– А это что за дед? – кивнул Нырков в сторону ушедшего старика.
– Егорка-то? – усмехнулся кузнец и покачал головой. – Сторож он тутошний. Тоже пострадал, бедолага. Сгорела его халупа. Может, огонь принесло – сушь ведь, а может, кто из бандитов запалил. Всего и спас-то бутыль самогона да мазь, что вас вот лечил… Как рука-то, Илья Иваныч?
– Полегче. Это меня, видать, за нее дернули, когда тащили сюда. А так терпеть можно. Ты мне вот что скажи, Баулин, много наших погибло? Чего с Сергеевым?
Баулин опустил голову.
– Наповал его, Илья Иваныч, мертвого уже тащили. И у меня двоих положили насмерть. Это там, на площади. И достать-то не успели. Тут тоже потери. Но больше раненые. Убило всего троих.
– И дозорные, – напомнил Илья.
– И они, видать, тоже, – вздохнул Баулин.
– А раненые где?
– Да вот же! – Баулин показал на женщин.
Нырков сразу все понял. То, что ему показалось мешками, на самом деле были прикрытые дерюжками раненые мужики, за которыми ухаживали женщины.
«Сколько же их?» – покачал головой Илья.
– Я ведь говорил, Илья Иваныч, солдаты они в большинстве никудышные. Таких., как говорится, пуля сама находит.
– Может, и никудышные, – возразил кузнец, – однако сколько атак-то отбили! Не говори… Мужик, он крепкий.
Нырков нащупал в кармане наган и сказал:
– Ну пошли на колокольню. Глянем, чего делается. Там я поговорим…
Малышев лежал на охапке сена, осторожно выглядывая из-за пулеметного щитка. Спина его была белой от известковой пыли. Услышав шаги, он перевернулся на бок, и Нырков увидел его потное, в грязных кирпичных потеках утомленное лицо. Солнце стояло в зените и пекло неимоверно.
– Живы, товарищ Нырков! – радостно воскликнул он и снова перевернулся на живот.
Нырков заметил рядом, на соломе, неразлучный малышевский маузер с приставленной к нему в виде приклада кобурой.
– Ух и давлю я их, товарищ Нырков, – снова заговорил Малышев, – как клопов. Где «максимкой», а то этой пушкой, – он кивнул на маузер. – Носа не кажут… Только вы не выглядывайте, они тоже без конца пуляют.
Нырков уже обратил внимание на глубокие щербины в стенах колокольни. Чумазое лицо Малышева, его взгляд теплом разлились по сердцу Ныркова.
– И много надавил? – улыбнулся он.
– А я не считаю. Давлю, и все. – Его рука потянулась к маузеру. – Отойдите в сторонку, сейчас они снова озвереют.
Он долго целился и наконец нажал на курок. В ответ мгновенно запели, застучали, отскакивая от камня, пули, звонко цокнули по колоколу.
– Я ж говорю, озвереют, – довольно заметил Малышев. – Жаль, у попа их не достать. Обзора нет. Никакой приличной видимости. – Он отполз к середине площадки и на карачках подобрался к лестнице, встал, вытирая пот ладонью. – Чего-то помощи пока не видать, товарищ Нырков?
Все четверо переглянулись. Их уже давно мучили эти вопросы: где остальные баулинские продармейцы, почему молчит Сосновка? То есть почему Сосновка молчит, Нырков с Баулиным уже примерно знали. Но где остальные – из Глуховки, Рождественского? Перехватили, весть не дошла?
Осторожно выглянув наружу, Нырков увидел сгоревший сельсовет. Пламени уже не было, только дым поднимался из черной каменной коробки, над которой нелепо возвышалась такая же черная, закопченная печь с полуразрушенной трубой. Благо, стоял дом чуть на отшибе. Другие пламенем не задело, а то полыхнуло бы все село. Тесно стоят усадьбы.
– А что бандиты предпринимают? – не оборачиваясь, спросил Нырков.
– Ультиматум выдвигали, – нехотя отозвался Баулин.
– Так что ж ты, понимаешь, молчал? – возмутился Нырков.
– А чего говорить-то? Ультиматум известный. Выдавайте большевиков и продотрядовцев. Их повесим, остальных простим.
– И все? – поинтересовался Нырков.
– Все. Чего еще? Известное дело.
– Мало. Плохо у них, значит, с пропагандой дело обстоит. Белогвардейский лозунг. Эсеры поумнее. Они уже поняли: на такой примитив мужики не клюнут… А оттуда, – Нырков кивнул в сторону далекой усадьбы, – ничего?
– Ничего, – вздохнул Баулин.
«Тоже плохо, – подумал Нырков. – Надо искать какую-нибудь возможность связаться с Михаилом… Но какую? Кого послать и как?»
– Послушайте, мужики, – вдруг мелькнула у него мысль, – а дед этот ваш, как его?
– Егорка… Егор Федосеевич, – поправился кузнец, заметив, что Нырков нахмурился.
– Он давно тут служит?
– Да, почитай, всю жизнь, – снова отозвался кузнец.
– Пошлите-ка его ко мне… Или нет, лучше я сам к нему спущусь.
Мысль-то мелькнула, но Нырков пока не знал, в какие действия ее облечь. Тем не менее с дедом надо переговорить. Что сейчас требуется в первую очередь? Выйти за ограду. Церковный сторож как никто лучше знает, каким путем можно уйти. Дальше… Передавать что-то Сибирцеву напрямую нельзя. Это исключено. Но ведь есть девушка. Маша. Можно передать ей, а она сама догадается, для кого весточка… Почему же, скажем, тот же дед не может этого сделать? Согласится ли, другой вопрос. Но ведь попробовать можно. Дед он, видимо, ничейный, хотя и служит у попа. То, что рассказал о нем Сибирцев, говорит скорее в его пользу, нежели во вред. А ждать больше нельзя.
– Пойдем к деду, – решительно сказал Нырков.
…Сибирцев прислушался. Узнал высокий говорок деда Егора. Затем на лестнице показалась Маша, спустилась и медленно пошла на кухню. Вернулась короткое время спустя и, обведя присутствующих невидящими глазами, протянула Сибирцеву мятую бумажку.
– Вам. Я могу уйти? Маме совсем плохо.
– Минуту, Маша. – Он развернул и прочитал записку. Задумался. Посмотрел на Сивачева, на Машу. – Позовите, пожалуйста, сюда Егора Федосеевича.
Вошедший дед Егор оторопел, увидев мирно сидящих за столом Сибирцева и Сивачева.
– И-эх! – Он боязливо перекрестился. – Никак Яков Григорич?… Помилуй… свят…
– Нет, – резко оборвал Сибирцев, – это атаман. Егор Федосеевич, сделай доброе дело, найди любого казака и скажи ему, что атаман требует… Как зовут твоего помощника? – строго бросил он Сивачеву.
– Власенко, – мрачно ответил Сивачев. – Подхорунжий Власенко.
– Скажи, что атаман требует передать подхорунжему Власенко немедленно явиться сюда. Понял, Егор Федосеевич?
Дед испуганно закивал.
– Давай, Егор Федосеевич, скорей, а то беда большая будет. И сам далеко не уходи. Может, кликну потом.
Дед по-прежнему кивал, глядя на Сивачева, но с места не двигался.
– Ну что же ты? – повысил голос Сибирцев. – Или боишься?
Дед затряс головой и поспешно удалился.
Власенко еще с ночи понял, что все пошло наперекосяк. Едва увидел дом, куда они пробрались через сад вместе с атаманом, услышал бабий голос, сразу догадался, что неспроста вел сюда сотню атаман. И дом ему знакомый, и баба-барынька. Кто она ему – жена, невеста, полюбовница? – теперь уже без разницы. Коли тут замешана баба, никакой пользы делу. И потому, обозлясь, решил махом покончить с селом. Дружный отпор, которым его встретили, только разъярил подхорунжего. Полнота власти, данная ему атаманом на эту ночь, оказалась слепой пустышкой. Поначалу дело вроде разворачивалось неплохо: из мужика, оказавшего ему сопротивление в одной из хат, он без особого труда выколотил все интересующие его сведения. Дело казалось простым: обложить сельсовет и одновременно ударить по засевшим в церкви. Сельсоветчики, конечно, не сдадутся – им терять нечего, будут драться до последнего. Но если их выкурить, то те, что у храма, сами поднимут лапы кверху. Так бывало не раз, так – не сомневался Власенко – будет и теперь. Немного не рассчитал подхорунжий, не учел пулемета. И вот, оказывается, сорвалось.
После двух неудачных атак казаки ринулись по домам грабить. В другое время и в иной ситуации Власенко не стал бы их сдерживать, однако в нынешней никак нельзя было дать им рассеяться по селу. По этой причине уже упустили сельсоветчиков, и бой грозил перейти в затяжную бесполезную перестрелку. Пора было принимать какое-то окончательное решение. От атамана, видать, никакого проку… А на ультиматум, который прокричал Власенко, с колокольни ответили длинной пулеметной очередью.
– Игнат! – позвал Власенко. Он слегка отодвинул тяжелую штору на окне и наблюдал за площадью. Глаза его равнодушно скользили по трупам казаков и лошадей и упирались в железные ворота ограды. Каменный поповский дом был отличным наблюдательным пунктом: огонь с колокольни сюда не достигал, а церковный двор неплохо простреливался с чердака дома. – Игнат! – сердито повторил Власенко. – Где тебя черт носит?
Вошел огромный, заросший до глаз черной бородищей Игнат, засопел, топчась на месте, оценил раздражение подхорунжего и, сочтя его результатом ранения, предложил:
– Може, бинт сменить? Тут у них чистый есть, а, Петрович?
Власенко скрипнул зубами: только ведь сказал, и сразу засвербило вчерашнюю рану.
– После, Игнат… Много хлопцев уложили?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23