История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

В огороде, что ли, в яме? Вряд ли. Село небольшое, все на виду. В храме? Там, конечно, есть подвалы, куда посторонний взгляд не заглядывал, а уж в подвалах тех такие тайники, что и черт ногу сломит. Однако, случись обыск, именно с храма и начнут чекисты, и все подвалы перевернут вверх дном – поп это знает. Следовательно, рисковать не станет. У кого-нибудь из знакомых или особо доверенных людей, церковных служек, вроде вот этого дедки? Тоже большая натяжка. Их ведь тоже без внимания не оставят…
Конечно, с точки зрения железной конспирации вел себя вчера отец Павел неосмотрительно, но его можно понять. И обстоятельства сложились для Сибирцева более чем удачно, и общие знакомые нашлись, и, главное, слишком уж велико было желание верить, что Сибирцев свой… А сам-то – смел! На анафему большевикам с амвона не всякий решится. Не надо считать его глупым или слишком уж подверженным эмоциям, скорее всего поп уверен в себе и ничем сейчас не отягощен – ни порочащими связями, ни, разумеется, оружием. Ну а кадет Кишкин – это когда было! Это, по сути, и не связи, мало у кого какие родственники! Все так, но тогда где же оружие?… А на стороне. Скажем, у того же Маркела, который, оказывается, даже в Совете состоит. И следовательно, должен находиться вне подозрений – ведь Советская власть! Так-то. К нему, значит, и помчался перепуганный поп. Пока все логично…
Продолжая медленно двигаться по улице в сопровождении деда, Сибирцев как бы между прочим сказал:
– А Маркел давно приезжал?
– Маркел-та? А не, прошлым годом. По осени.
– Погостить, что ль?
– А ну как жа, истин погостить! Хе-хе… – Дед покрутил головой, вспоминая, видно, гулянку Маркела с отцом Павлом. – От уж, милай, гостюшка так гостюшка! Ох, умеить!
– Редко, выходит, видятся батюшка со свояком? – скорее утвердительно, нежели с вопросом, произнес Сибирцев.
– Не, отчево жа, тута и батюшка к им ездили… Кады ж?… А пред пасхой. Цел воз добра в подарки, надо понямать, им отвозили. Мно-ого всяво, кабанчика кололи, пашаницы – большой воз, чижолый!
«И было в том тяжелом возу много всего, – мысленно дополнил Сибирцев свою догадку, – но никто толком не знает, что вез святой отец свояку в качестве пасхального подарка, за исключением порося да пшеницы. Тяжелый воз – это, похоже, хорошо замаскированное оружие, а то с чего б ему быть тяжелому?… Впрочем, это в том случае, если поп действительно возил оружие, а не доставили его прямо к Маркелу в Сосновку, минуя Мишарино…»
– Скажи-ка, Егор Федосеевич, а храм-то у вас большой? В гости хочу напроситься, поглядеть его. Не прогонишь?
– Дак, милай, отчево жа, заходь, кады хошь! Я завсегда при ем состою. В пристроечке, как, значица, войдете, так и увидите пристроечку-та.
– А чего тянуть? – как бы решился Сибирцев. – Прямо и зайду. Или у тебя дела какие срочные?
– И-эх! Каки таки дела?…
Любопытству Сибирцева не было границ. Дед Егор, напротив, казалось, обрадовался настырному гостю. Вдвоем, не торопясь, обошли они весь храм, осмотрели небогатый иконостас, алтарь, все заалтарные помещения, поднялись на колокольню, заляпанную голубиным пометом, потом спустились в подвал. Дед прихватил несколько свечей, и они сожгли их поочередно, озираясь поначалу на прыгающие по стенам собственные тени. В таких подвалах, размышлял Сибирцев, можно батальон разместить, и никакими пушками его отсюда не выкуришь. Надо бы это обстоятельство иметь в виду. Так, на будущее. Мало ли что может случиться… Сибирцев не расстраивался, что ничего напоминающего склад оружия обнаружить не удалось.
Когда выбрались наконец на волю, Сибирцев невольно зажмурился и почувствовал мурашки на коже, столько было вокруг света, солнца и сухого жара после погребного холода подвалов. Зашли в дедово жилье, и тот взялся цедить квас, который прихватил из ледника. Кружка сразу запотела снаружи, и Сибирцев с трудом проглотил слюну, глядя на этот пенящийся квас и заранее предвкушая, как он лихо шибанет в нос. А выпив, со всхлипом перевел дух и вытер слезящиеся глаза.
– Ну, квас… всем квасам…
– То-та, милай, – обрадовался дед Егор. – Это не квас, а сплошная лекарства. На травах, мята да хренок. Любу болесть лечить.
За пыльным окошком послышались голоса, и дед петушиным скоком выглянул наружу.
– Ах, Марья Григорьевна, душенька ты наша! – тонко зачастил он. – Похорошела, голубица-та, истин бог, похорошела! – Он широко распахнул дверь. – Заходите, гостюшки дорогие. А мы тута – и-эх! Кваску испейте!
Кузнец широкой ладонью легонько подтолкнул Машу, низко пригнув голову, вошел и сам, и сразу в дедовой клетушке стало тесно.
Сибирцев поднялся, опираясь на палку, отряхнул брюки, взглянул на Машу, и глаза его засмеялись.
– Что-нибудь случилось? – серьезно, как только мог, спросил он.
Маша вдруг почувствовала, что краснеет, неудержимо, до слез краснеет, и все видят ее растерянность. Но через минуту она нашлась.
– Вы ушли, ничего не поели. Мама забеспокоилась. И не сказали ничего. А вам пока, наверно, не надо много ходить.
– Ну-у, – протянул Сибирцев, – стоило ли волноваться так-то. Я потихоньку-полегоньку, спешить некуда. С людьми вот хорошими познакомился, поговорили маленько… – Он легко подмигнул кузнецу, но тот лишь неопределенно хмыкнул и обернулся к деду:
– Налей квасу-то своего, что ли. По ранней жаре в самый раз…
Дед Егор оделил всех квасом, но сам пить не стал. Что-то его вроде бы тревожило пли смущало, словом, похоже, чувствовал он себя не в своей тарелке. Он мялся, переступая с ноги на ногу, почесывал подбородок, потом с отчаянной решимостью махнул рукой и с непонятным восклицанием выскокнул за порог. Матвей усмехнулся ему вслед и с укоризной покачал головой.
– Куда это он? – удивился Сибирцев.
– А-а, – отмахнулся кузнец. – Неймется ему.
Возникла пауза. Сибирцев понял, что кузнец пришел не просто так, он хочет поговорить, но при Маше не решается. Девушка, однако, сама поняла значение затянувшейся паузы и, словно бы между прочим, поднялась, подошла к двери и, не оборачиваясь, сказала:
– До чего же тесно тут! Дышать нечем… Я, наверно, пойду, Михаил Александрович? Подожду вас там. – Она кивнула на улицу.
– Мне еще в сельсовет надо зайти… Знаете что? Сделайте мне одолжение, поглядите, есть ли там председатель? Чтоб зря не ходить, а?
Маша обрадованно кивнула и бегом припустила к воротам. Легкая, тоненькая, она была похожа на бедовую девчонку, радующуюся утру, солнцу, мягкому песку под ногами, затянутому ползучей травкой, добрым веселым людям, окружающим ее.
Сибирцев ласково посмотрел ей вслед и обернулся к кузнецу:
– Ну, Матвей Захарович, слушаю.
От неожиданности кузнец даже крякнул. Потом с хитрой усмешкой качнул головой и поднял прищуренный глаз на Сибирцева.
– Вот, вишь ты, шел за разговором, а тут не знаю, что и молвить.
– Ну, тогда я скажу. Говорил я уже с Баулииым. Обо всем. И о тебе тоже. Жду вот теперь его с часу на час. Но пока суд да дело, чует мое сердце, время наше зря уходит… давай-ка для начала скажи, брат, вот о чем: хорошо ли ты знаешь попа? Это, значит, первое. И второе: что собой представляет наш дед, Егор Федосеевич? И учти: разговор сугубо между нами.
Было заметно, что вопросы Сибирцева попросту изумили кузнеца. Любое ожидал услышать, но такое… Он недоверчиво посмотрел на Сибирцева, хмыкнул, потом рассмеялся.
– Ну что ж, ежели про попа… – так поп он поп и есть. Брюхо набить – это он любит… Я-то сюды не хожу, чего мне тут. И баба моя тоже, почитай, до бога не шибко… Поп, говоришь… Ну, кады напьется – бывает ето дело у него, – говорят, такое-то с амвона запустит, хоть святых выноси… – Он снова рассмеялся, ухватив себя за бороду. – Ну а что до Егорки, так етот вовсе безвредная душа.
– М-да… – задумчиво протянул Сибирцев, уставясь глазами в темный, затянутый паутиной угол. – Твоими бы устами да мед пить… А где поп оружие прячет? Много оружия, по моим сведениям.
– Оружие?… – Кажется, до кузнеца дошла наконец серьезность вопроса. – А ты не ошибся, Михаил Александрович?
– Какая ж ошибка, если он сам давеча проговорился?
– Сам?
– То-то и оно, что сам.
– Ах ты, мать честная… – протянул кузнец, словно тряпицу сжимая в мощных кулаках свой тяжелый кожаный фартук. – Вражина-то какая… А я, выходит, как есть дурак дураком…
– Ну, или вспомнил что?
– Не торопи, ногодь малость… Дай-ка сообразить, подумать.
– Ладно, думай. Только не опоздай с думами-то…
Кузнец долго, молчал, уставившись в пол, потом вдруг с размаху трахнул себя кулаком по коленке.
– Слышь-ка, Михаил Александрович, а ить вспомнил я… Отец-то Павел, было дело зазывал к себе. Крест отковать, запоры поправить, ось, помню, ковал ему для брички. Один я в селе-то, все и ко мне, выручай, мол. Как не выручить, дело такое. Про меня кого хошь спроси, скажут: ежели Матвеева работа – стоять ей без срока. А тут сам заглянул в кузню как бы мимоходом. Смазь ему, вишь ты, понадобилась. «А чего мазать-то?» – спрашиваю. «Да, – говорит, – бричка скрипит, нутро выворачивает». Я и говорю, что бричку дегтем надо, завсегда так делают. А он мне: «Душа, – говорит, – запаху не принимает. Чего бы, – говорит, – помягше, замки да запоры, мол, тоже скрипят». Была у меня банка веретенки фунтов на пять. Навроде ружейного масла. Показал ему. «Подойдет?» – говорю. Понюхал он, подумал, посумневался. «Давай, – говорит, – попробую». С тем и ушел, а после мясца прислал, самогонки, того, сего. Я еще, помню, сказал, что сам приду, сделаю, а он говорит, Егорка все без пользы сидит, пущай, мол, делом займется… Так вот я и думаю, что ету веретенку мою, может, он к другому делу приспособил, а?
– Когда это было?
– А когда? Да пред пасхой. Я, помню, сказал, что у хорошего хозяина бричка-то с осени смазанная. А он рукой махнул.
– Та-ак… Ну а дед Егор? С попом он или сам по себе? Кузнец поскреб пятерней затылок.
– Да кто ж его теперь поймет?…
– То-то, брат… Ты, я знаю, воевал. Где?
– Воевал-то? Да где только не воевал! И с японцем воевал, и с германцем. Попервости-то, вишь ты, обошлось. Цел и невредим вернулся. А германец – вот она, метка, – он ткнул пальцем в пустой глаз, – до самого гроба.
– К большевикам пришел на германской?
– На ей. А что?
– Интересно мне, как же ты, фронтовик, бывалый человек, большевик, надо полагать, убежденный, – так? – а в классовой борьбе ни бельмеса? Не складывается что-то.
– Не, ты погодь. Как так ни бельмеса? – насторожился кузнец. – Ты словами-то не шибко, ты объяснению давай!
– Могу и объяснить. Ты, Матвей Захарович, суть классовой борьбы понимаешь?
– Ну?
– Вот и расскажи мне про нее применительно к вашему селу.
– А тут долго и говорить неча. Воротился я с фронта, ето после госпиталя. Пришел в уком доложиться. А мне: вали, говорят, к своим волкам, коммунию строй. Прибыл, огляделся. С кем ее, коммунию ту, поднимать? С Егоркой? Мужик у нас не бедный, не. Он за свое хозяйство сам кому хошь глотку порвет.
Потом Баулин с продотрядом прибыл. Ну а после Шлепикова прислали и Зубкова, горластого. Это когда чрезвычайное положение объявилось. Робяты они ничего, только ж не местные, дела не знают.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23