История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Они входили, стуча сапогами, и в комнату врывался запах бензина, свежего ветра, мокрой земли… Вытягиваясь у койки, офицеры испуганно смотрели на пышущее жаром серо-желтое лицо старика.
Волошин сидел у стола, ожидая минуты, когда останется наедине с командующим. Уже не одно сострадание, но и прямая необходимость требовали от члена военного совета решительного вмешательства. Ибо, как ни велика была роль Рябинина в подготовке начавшегося сражения, его дальнейшее участие в нем стало грустной помехой… Адъютант увел, наконец, артиллерийского капитана, прискакавшего из штаба армии, и Волошин передвинул свой стул к койке.
— Сергей Антонович, а не пора ли вам отложить дела? Отдохнуть вам надо… — сказал он участливо, но так, будто не придавал своему совету особенного значения.
— То есть почему отложить? — спросил генерал. — Я бы отложил, да немец еще сопротивляется… — попробовал отшутиться он.
Однако глаза его за очками смотрели недоверчиво. Догадываясь об истинных причинах заботливости Волошина, он попытался уверить комиссара в их неосновательности.
— На правом фланге, боюсь, замешкаются у меня… А успех зависит от продвижения на Каменское, — проговорил Рябинин медленно и раздельно, как бы демонстрируя ясность своего понимания обстановки.
— Там Богданов… Он справится, — возразил Волошин. — А вам лечиться надо…
— Донесения что-то нет от него… Я уж приказал связаться… — Генерал словно не слышал последних слов комиссара.
— Рано еще ждать… Теперь у Богданова самая жара… А вы бы поспали часок…
Они разговаривали так несколько минут, и в то время как командующий доказывал, что он хорошо еще во всем разбирается, Волошин упорно не соглашался с этим.
— Надо вам поберечь себя, генерал… Рана ваша серьезнее, чем казалось… — выговорил он хмуро, начиная терять терпение.
— Да, что-то она побаливает… — согласился командующий. — Ну, да, как говорится: бог не выдаст, свинья не съест…
— Что, если мы Глухову прикажем… — Волошин замялся, подыскивая слово, — …заместить вас пока… Он начальник штаба — значит, в курсе всего. И командир боевой…
«Да ведь он молод еще!..» — чуть было не ответил генерал, но удержался, потому что и Волошину — члену военного совета фронта — едва ли исполнилось сорок лет.
Поколебавшись, командующий ничего не сказал о действительных мотивах своего упрямства. Он и сам теперь видел, что почти не справляется с обязанностями, которые пытался пополнять с таким мужеством. Но не одно естественное стремление лично завершить начатую операцию руководило Рябининым. Гораздо более важным для него было то, что среди своих офицеров он не находил сверстников. То есть — он не мог не считать себя, старого солдата, лучше подготовленным к тому делу, которое делал. И не потому лишь, что опыт его был богаче или он не обнаруживал у своих молодых помощников военных талантов. Но даже способнейшие среди них не обладали, думалось ему, теми качествами, которые люди его поколения приобрели за долгую революционную жизнь, за многие годы пребывания в партии. Ничто не могло, как это нередко бывает, разубедить Рябинина, ревниво оберегавшего драгоценные преимущества своей биографии. Поэтому не честолюбие заставляло командарма, изнемогавшего в затянувшейся борьбе, не соглашаться с Волошиным. Его поддерживал страх взыскательного отца перед наследниками, в достоинствах которых он все еще не вполне удостоверился.
— Погодите… — сказал Рябинин, — погодите отсылать меня в тыл. — Немцы еще в Вязьме.
— Сергей Антонович! Да ведь я хочу, чтобы вы скорее вернулись к нам, — горячо проговорил Волошин.
— Погодите еще!.. — с неожиданной силой повторил генерал.
Адъютант, серый от бессонницы, со спутанными на лысой голове тонкими волосами, доложил об офицере связи, прибывшем из дивизии Богданова. Командующий нетерпеливо задвигался на койке, пытаясь сесть… Молодой лейтенант, в фуражке с красным околышем, в заляпанной грязью плащ-палатке, остановился в дверях, оглушительно рапортуя. Генерал подозвал его, и офицер, поспешно сдернув фуражку, на цыпочках подошел к койке. Лицо его, блестевшее от пота, выглядело озадаченным.
— Ну, ну… Я слушаю, — сказал Рябинин.
— Полковник Богданов доносит: в восемь ноль ноль, согласно приказу, он атаковал в направлении на Каменское. — Лейтенант переводил глаза с командарма на Волошина. — Одновременно двумя батальонами двенадцатого полка он форсировал водную преграду…
Рябинину показалось вдруг, что офицер умолк, хотя и продолжал шевелить губами; странный гул, возникший в комнате, разом поглотил все другие звуки… Окно, стол, высокая фигура Волошина, зеленый плащ лейтенанта сдвинулись внезапно и закачались, словно под ветром… Генерал судорожно ухватился за телефон на табурете, сбросил на пол трубку, но не заметил этого.
«Я должен выслушать… должен…» — твердил он себе.
И хотя лицо его, большое, угловатое, с седой щетинкой надо лбом, почти не изменилось, — отчаяние его было безграничным, так как он перестал слышать… Лейтенант отступил на полшага, выпрямился, и командующий понял, что офицер действительно замолчал. Надо было что-то ответить ему, но генералу так и осталось неизвестным донесение Богданова.
— Да… И что же? — проговорил он громко, потому что дольше безмолвствовать было нельзя.
Услышав свои собственные слова, он обрадовался… Но он заметил растерянность на лице докладывавшего ему офицера и пристальный, сумрачный взгляд Волошина. Поэтому он еще раз попытался убедить свидетелей своей слабости в том, что ничего особенного не произошло.
— Дайте мне… карту… — попросил он.
Держась одной рукой за ящичек телефона, Рябинин разостлал на одеяле шумящую бумагу. Пальцы его, утолщенные на концах, как у людей физического труда, мелко дрожали. И Волошин отвернулся, чтобы не видеть этого.
— Так… так… — повторял генерал, стараясь выиграть время…
«Что же случилось у Богданова?» — думал он, сосредоточенно глядя на карту… Прошла минута, две, три, а он все молчал, силясь скрыть от других свое несчастье.
Волошин шепотом приказал адъютанту увести офицера, потом наклонился к Рябинину.
— Отдохните, Сергей Антонович… Отдохните, дорогой!.. — проговорил он с неловкой ласковостью. — Дайте мне карту… Устали вы…
— Как, уже?.. — слабо спросил генерал. Плохо поняв слова Волошина, он почувствовал, что все самое страшное сейчас совершилось.
— Лежите, я пришлю врачей, — сказал комиссар.
«Что у Богданова? Неужели не прошел?» — хотел спросить генерал, но не успел — комиссар прикрыл уже за собой дверь.
Рябинин повалился на подушки и в первый раз застонал — коротко, негромко, как будто страдания его ждали часа, когда, наконец, он сдаст командование…
13
Маша Рыжова дождалась генерала Юрьева в коридоре школы. Профессор шел в операционную, и раненые приподнимались ему навстречу; десятки глаз провожали его легкую фигурку. Маша выступила вперед и, стукнув подкованными сапогами, замерла, потом вздохнула.
— Товарищ генерал-майор, разрешите… — неожиданно прозвучал и оборвался ее высокий, певучий голос.
— Да… — негромко сказал Юрьев.
Слабо порозовев, не сводя с профессора глаз, девушка попросила осмотреть старшего лейтенанта Горбунова.
— Почему вы ко мне обращаетесь? — без раздражения, но сухо спросил генерал.
— Я уж ко всем обращалась… — тоскливо призналась Маша.
— И что же?
— Говорят, ничем нельзя помочь… Я просила вам его показать… Говорят — не надо.
— Что же я могу сделать?.. — спросил, не повышая голоса, профессор.
Маша не ответила, растерянно глядя на него.
— Идите к себе, Рыжова, — хмуро приказал врач, сопровождавший Юрьева, молодой, с черными полубачками.
— Сейчас… — пролепетала девушка, но не шевельнулась.
И так как Юрьев не мог пройти, пока она загораживала дорогу, он осведомился у врача:
— Что с ним такое, с Горбуновым?
Он слегка пожал плечами, выслушав ответ, и девушка ахнула.
— Можно еще помочь, можно!.. — заклиная, проговорила она, и генерал неожиданно улыбнулся. — Горбунов людей в атаку поднимал… Его из-за симулянта ранило…
— Кто он вам, этот старший лейтенант? — полюбопытствовал Юрьев.
— Никто, — поспешно сказала Маша.
— Ваше бескорыстие делает вам честь…
Глаза Маши наполнились слезами, от чего как будто осветились изнутри. Юрьев с удовольствием смотрел теперь на нее.
— Как вас зовут, великодушная девушка? — спросил он.
— Машей звали…
— Звали? А теперь?..
— Сестра, сестричка… — задрожавшим голосом ответила она.
— Не везет мне сегодня у вас, — пожаловался Юрьев врачу. — Как же нам быть с Горбуновым?
— Мы полагали, что уже бесполезно показывать его вам, — пояснил молодой хирург.
Юрьев промолчал, почувствовав себя задетым. После неудачи, постигшей его утром, он был особенно чувствителен ко всему, что, может быть, намекало на нее.
— Товарищ генерал-майор!.. — только и сумела вымолвить Маша, подавшись к профессору.
— Хорошо, — сказал он, любуясь девушкой. — Покажите мне вашего «никто».
— Сейчас! — крикнула Маша.
Однако только к полудню удалось ей проводить Горбунова в операционную. В открытые двери Маша еще раз увидела Юрьева, которому сестра надевала перчатки. Потом двери закрылись, и девушка ощутила внезапное бессилие. До последней минуты она деятельно боролась за Горбунова, теперь он находился уже за пределами ее забот.
«Только бы Юрьев не отказался оперировать, только бы не отказался…» — повторяла Маша мысленно одно и то же, глядя на сомкнутые створки белых дверей.
Она видела трещинки пересохшей масляной краски, ровные складки марлевой занавески за остекленным верхом, зеленое пятнышко медной окиси на дверной ручке. «Почистить надо ее, песком протереть…» — мелькнуло неожиданно в голове девушки. Но казалось, — это подумала не Маша, а кто-то другой, — сама она испуганно ждала, что ручка повернется и Горбунова понесут обратно.
Когда истекло время, достаточное для того, чтобы операция началась, Машу охватил новый страх. Ибо до этого часа она не могла не верить в какое-то счастливое изменение обстоятельств, — приезд Юрьева оправдал ее ожидания. Но если и теперь, именно теперь, не последует чуда, на что еще можно было надеяться? Из-за дверей не доносилось никакого шума, и эта тишина была такой, что девушке хотелось зажать уши. Не в силах больше прислушиваться, она начала ходить по коридору. В глубине его виднелись люди, — раненые сидели и лежали вдоль стен, сновали санитары в халатах.
«Куда это Аня так торопится?» — удивилась девушка, завидев Маневич, бежавшую к выходу, но сейчас же забыла о ней.
Маша в равной степени желала, чтобы операция скорее кончилась либо чтобы она продолжалась вечно, если не может кончиться хорошо. Вдруг девушка услышала стон — негромкий, короткий, он прозвучал из операционной… Задохнувшись, Маша ждала его повторения, но только частые толчки ее сердца раздавались в непроницаемой тишине.
«Больно ему, опять больно…» — думала Маша, испытывая новое для нее чувство такого сострадания, когда хочется, чтобы чужие мучения стали собственной болью.
Как ни была она внимательна и жалостлива до сих пор, она не переставала, подобно всем здоровым людям, инстинктивно радоваться своим преимуществам перед, теми, за кем ухаживала.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32