История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

губы все время пересыхали, и он облизывал их. Но Волошин уже не замечал этого… На карте лента Лопати вилась с востока на запад, пересекая фронт; на нее опирались фланги обеих сторон. Выше, на севере, в анилиновой зелени заливных лугов петлила другая голубая полоска — поуже. Немецкое расположение, обозначенное цепочкой синих карандашных овалов и полукружий, образовывало под ней небольшой выступ. И две красные стрелы были нацелены в вершину выступа и в северную точку его основания.
— Но части вашего правого фланга будут атаковать по воде, — сказал дивизионный комиссар.
— Это вода на мою мельницу, — сострил Рябинин. — Именно там немцы теперь не ожидают удара. А пехота наша пройдет… Она и на Сиваше прошла…
— И вы успели перегруппироваться?
— Как же не успеть, если надо? Бригадный комиссар Уманец все время находился в частях. У нас была целая ночь.
— Только одна ночь… — заметил Юрьев. Он стоял за плечом Рябинина, тонкий не по годам, изящный, также рассматривая карту.
— Спать нам, правда, не пришлось. Ну, да одну ночь можно потерпеть. — Широкий рот Рябинина изогнулся в улыбке. — С медиками только трудно было… Я их гоню — они опять стучатся…
— Какие части у вас на правом фланге?..
— Там держатся еще остатки батальона двенадцатого полка… А на прорыв пойдут.
Командующий пошевелился, и карандаш, лежавший на карте, скатился с койки. Потянувшись за ним, Рябинин коротко ахнул.
— Не могу, — проговорил он тихо.
Волошин подал командующему карандаш.
— Благодарю, — сказал тот. — На правом фланге у меня Богданов. Я его усилил двумя мотодивизионами…
Рябинин подробно доложил обстановку, и перед членом военного совета вырисовался неожиданный замысел наступательного боя в условиях, требовавших, казалось, немедленного отступления.
— Лихо! — проговорил он, наконец, и опять пристально посмотрел в глаза командующего. — Лихо, а? — повторил он, повернувшись к Юрьеву.
— Генерал обратил в свое преимущество то, что всем нам представлялось катастрофой, — галантно произнес профессор.
— Начинаю сейчас… — тихо вымолвил Рябинин, и сдержанное удовлетворение прозвучало в его словах.
— Богданов у аппарата, — доложил адъютант.
— Как настроение, орел? — спросил Рябинин в трубку. — У меня хорошее… — Он слушал, жуя потрескавшимися губами. — Ты не подведешь, я знаю… Да и глубина там — полметра, три четверти… Ты не подведешь, орел… — Командующий закивал головой и громко, радостно закончил: — Действуй, полковник! За Родину, за Сталина!
Волошин встал и взволнованно прошелся по комнате; желтый свет лампы сверкал на его бритой круглой голове.
— Лихо! — пробормотал он.
Командующий лег на подушки и, казалось, к чему-то прислушивался, затем взял с табурета серебряные часы.
— Еще пять минут осталось, — сказал он, но в ту же секунду в комнате послышался отдаленный артиллерийский грохот, дробный, глухой.
— Отставать начали, — удивился Рябинин и положил часы на место.
Канонада шумела за окнами, словно где-то обваливались горы.
— Бог войны играет! — сказал Волошин и засмеялся. — А вы говорили: неопасный пациент! — закричал он Юрьеву.
Рябинин скупо улыбнулся, подумав о том, что канонаду слышат все в медсанбате, что она разбудила, быть может, Никитина и сержанта с цыганскими глазами. Волошин шагнул к окну и резким движением сорвал плащ-палатку. На дворе было утро. Солнце, устремившееся в угол, осветило командарма… Жмурясь, он все еще улыбался, но лицо его мгновенно посерело, как будто запылилось…
— Сергей Антонович, сейчас же пожалуйте на перевязку, — проговорил Волошин.
— Вы думаете, это обязательно? — спросил Рябинин.
— Совершенно обязательно… — Комиссар с содроганием смотрел на изменившееся лицо генерала. — Да и время есть, пока там палят…
Стекла в ветхих рамах тоненько позванивали от воздушной волны; слабо колебались белые, омертвевшие язычки еще горевших ламп.
— Ну, что же… Ведь вы не долго со мной провозитесь? — обратился командующий к профессору.
— Не дольше, чем это будет необходимо, — любезно успокоил тот.

Когда с ноги командующего сняли повязку, Юрьев увидел, что его вмешательство опоздало. Темные, малахитовые пятна появились уже на туловище Рябинина; мышцы в глубине раны были бледны. Профессор легонько провел пальцами по распухшему бедру, ощущая мягкое похрустывание, — газы шумели, пронизывая клетчатку. И он искренне подивился тому, что до последней минуты генерал еще держался… Ассистенты Юрьева — армейский хирург и врачи медсанбата — молча ждали, что предпримет профессор. Было ясно, что гангренозный процесс, возникший в ране и зашедший так далеко, уже неостановим. Но Юрьев творил чудеса даже там, где на другое не оставалось надежды…
Командующий лежал с закрытыми глазами, отдыхая. Уже прекратился слитный гул его пушек и за окнами наступила тишина — пехота его пошла в атаку. Мысленно генерал старался представить себе ее движение. Вдруг он почувствовал беспокойство: части его правого фланга, судя по времени, вступили только что в соприкосновение с противником… Рябинин разомкнул веки, — люди в белом, стояли вокруг него, ничего не делая…
«Почему так долго не начинают?» — подумал он удивленно.
Юрьев встретился с ним взглядом и отвернулся, чтобы не отвечать на прочитанный по-своему вопрос. И Рябинин, закрыв глаза, снова погрузился в созерцание огромной, как бы ожившей карты. Две красные стрелы с расширяющимися хвостами, похожие на кометы, пульсировали и пылали на ее зелено-голубом фоне… Теперь по всему фронту наступления атакующие достигли уже, видимо, первой линия немецких траншей. Надо думать, Семененко преодолеет ее без особых усилий… А вот Богданову приходится туго… Затейливая полоска Лопата расплылась на карте в широкое, светлое озеро. И генерал опять огорчился оттого, что не был сейчас там, где каждую минуту мог потребоваться его совет или приказ.
Профессор медлил, не желая мириться с тем, что положение командующего безнадежно, хотя видел это лучше, чем другие. Приподняв руки, он слабо поводил тонкими пальцами в перчатках, как будто колдуя, и это означало, что он упорно искал пути к исцелению. Он был смел за операционным столом, поэтому ему чаще, чем другим, улыбалась удача. Но безошибочное, похожее на вдохновенную догадку знание того, что происходило с его пациентами, не изменило хирургу и на этот раз. Он сознавал свое бессилие, и, как всегда, оно уязвляло его. Возвращая людям жизнь, Юрьев ощущал себя соавтором, и это самолюбивое чувство с годами действительно утвердилось в нем. Тем болезненнее переживал он всякое напоминание об ограниченности своих возможностей. Оперируя, он не испытывал сострадания — оно помешало бы ему; сейчас его охватила бесполезная жалость к распростертому умирающему телу. Она была как бы вестницей близкого уже конца… Юрьев приказал, наконец, обмыть рану, потом анестезировать оперативное поле… Он собрался проделать все, что предписывалось еще в подобных случаях, но к концу операции его ассистенты поняли, что генерал приговорен.
Повязка была снова наложена, и командующий попросил, чтобы его приподняли. Надев очки, он подождал, пока Юрьев снял с лица маску.
— Ну, как, профессор? Что вы там нашли? — спросил Рябинин.
Хирург утирал платком мокрое лицо, и в операционной запахло одеколоном.
— Придется полежать, генерал, — сказал он.
— И долго, вы думаете?
Юрьев посмотрел на командующего светлыми, сузившимися глазами.
— Боюсь, что довольно долго… — Отвернувшись, он заговорил с сестрой.
Врач госпиталя, молодой, с черными полубачками, опасливо взглянул на Рябинина, испугавшись за него.
Дивизионный комиссар ожидал Юрьева наверху, в комнате командира медсанбата. Выслушав сообщение профессора, он подозрительно насупился.
— Ночью, вы говорите? — переспросил он.
— Да… Или утром завтра, — Юрьев медленно подошел к окну и присел на подоконник.
— Но Рябинин не так уж плохо себя чувствует, — возразил комиссар, встав из-за стола.
— Через несколько часов у него начнется агония, — сдержанно ответил Юрьев.
— Ничего не понимаю… — все еще спорил Волошин. — Только что мы с ним разговаривали… Этой ночью он подготовил превосходную операцию.
Юрьев задумчиво смотрел на грязный, но уже по-весеннему блестевший двор, на зазеленевшие кусты, на лошадей с распушившимися гривами, на желтые наличники окон во флигеле, куда отнесли генерала… Черно-синяя ворона не спеша косолапила по ребру черепичной крыши.
— Ночью его можно было спасти, хотя бы ценой ампутации… — помолчав, проговорил профессор.
— Почему же не спасали? — закричал Волошин и осекся; бритая голова его стала пунцовой.
— Он не пустил к себе врачей, — сказал хирург. — Но, знаете, после ампутации он уже не смог бы командовать…
— Этой ночью он выиграл сражение, — сказал комиссар.
— Вероятно, выиграл, — согласился Юрьев, — но проиграл жизнь…
— Профессор, вылечите его, — с безрассудной требовательностью проговорил Волошин.
— Я не жду, чтобы меня просили об этом, — сухо сказал хирург.
— Может быть, есть какой-нибудь препарат? Должен быть… Мы пошлем в Москву самолет… — настаивал Волошин.
— Нет такого препарата… Пока нет… — не глядя на комиссара, ответил Юрьев.
— Как же так?.. — сказал Волошин, и хирург, обернувшись, увидел на его лице, обветренном, широком, нескрываемое осуждение.
«Какой же ты профессор после этого!» — словно говорил взгляд комиссара. И Юрьев, чуть вскинув голову, поправил, хотя и без надобности, жесткие манжеты в рукавах кителя.
— Я очень сожалею, поверьте… — вымолвил он.
— Ах, беда! — громко сказал Волошин. Он не находил виновника несчастья и от этого был еще больше расстроен.
В дверь постучали, и в комнату осторожно проник командир медсанбата. Комиссар, завидев Луконина, быстро направился к нему, и тот инстинктивно подался назад. Но член военного совета, проходя мимо, только скосил на врача серые, яростные глаза. Потом дверь за ним захлопнулась.
— Товарищ генерал-майор!.. — заговорил, волнуясь, Луконин. — Я исчерпал все средства… Командующий приказал охране не впускать нас…
— Если б он впустил вас, он не наступал бы сегодня… — Юрьев опять поправил манжеты… — Прикажите, пожалуйста, приготовить для меня стол. У вас не хватает хирургов… Я помогу вам… — сказал он.
— Слушаю… Спасибо, товарищ генерал-майор! — горячо поблагодарил Луконин.
— Не напрасно же я сюда приехал, — сказал Юрьев, вежливо и безучастно улыбаясь румяному, оробевшему, видимо, врачу.

Управление боем ускользало из рук командующего, несмотря на все его усилия. И не потому только, что он находился дальше, чем следовало, от своих наступавших частей. Хуже было то, что временами он плохо теперь понимал происходившее. Он стал странно забывчив и, выслушав донесение, замечал вдруг, что не помнит, о чем оно. Отдавая приказ, он умолкал на полуслове, тщетно стараясь восстановить в памяти начало фразы… Мысль Рябинина как будто внезапно иссякала, хотя он находился в сознании, — но лишь для того, казалось, чтобы сознавать свою немощь. Боль мучила его все сильнее, и ему уже трудно становилось противиться ей… Между тем телефоны часто попискивали, а адъютант то и дело докладывал о прибытии связных офицеров.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32