История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Немцы ввели в бой фланкирующие пулеметы: надо было подавить их, и Горбунов написал об этом артиллерийскому командиру. Передавая Уланову бумажку — мокрую, в фиолетовых потеках, — старший лейтенант взглянул на связного. Тот был бледен, но ореховые глаза его ярко блестели; дождевые капли дрожали на юном, чистом подбородке.
— Быстро… одним духом, — сказал Горбунов.
«Откуда такой?» — подумал он, и теплое чувство на секунду шевельнулось в нем.
— Слушаю, — сдавленным голосом ответил Николай.
Он кинулся бежать, радуясь, что его боязнь оказалась преувеличенной и его ничтожество никому не известно.
Перед Горбуновым предстал еще один связной, посланный от политрука первой роты. Осколок рассек кожу на лбу бойца; кровь набегала ему на глаза, и он утирал лицо тыльной стороной ладони, как утирают пот. С пальцев он стряхивал на землю красные капли… Он задыхался и во весь голос, словно его слушали глухие, прокричал, что в роте не осталось даже половины людей, а уцелевшие залегли и не поднимались…
— Командир ваш где? — спросил Горбунов.
— Убитый командир… — крикнул боец, отвернувшись, он сплюнул розовую слюну.
— Лейтенант Мартынов? — переспросил, не беря, комбат.
— Убитый лейтенант! — крикнул связной.
В эту минуту телефонист доложил, что командир полка вызывает Горбунова.
«Мартынов, Мартынов… — беззвучно твердил комбат, идя к аппарату. — Старый друг! Ни разу ранен не был… И вот — в начале боя…»
Горбунов рассеянно взял трубку и вдруг услышал слабый, далекий шепот. Майор Николаевский спрашивал, почему батальон не продвигается.
— Товарищ майор! — начал Горбунов. «Мартынов убит!» — хотелось ему крикнуть, но он овладел собой. — Докладываю обстановку: люди атакуют по колено в грязи, в ротах тяжелые потери… Я выкатил пушки на прямую наводку.
— Командарм приказал кончать, — невнятно послышалось из трубки.
— Что? — не разобрал Горбунов.
— Кончать, говорю, надо! — донесся отдаленный крик.
— Слушаю, понимаю… — сказал Горбунов и передал трубку телефонисту.
Отойдя на шаг, он остановился, обвел взглядом редкий лес, путаницу голых ветвей, поле, видневшееся между деревьями. Дождь отодвинулся к немецким укреплениям. Косой занавес как будто повис там в воздухе, и в темных складках искрился белый огонь пулеметов.
— Ладно, — вслух, ни к кому не обращаясь, сказал Горбунов.
Он не подумал отчетливо, но ощутил, что никто уже не придет к нему на помощь. Он и его люди обособились уже от остального мира, оторвались от него и шли своим путем, конец которого, видимо, приближался. Было несправедливо, однако, упрекать его, Горбунова, в медлительности. И живое чувство почти мальчишеской обиды поддержало сейчас его.
«Ах, ты так со мною! — всем своим существом адресовался он к неуступчивой судьбе. — Хорошо же… Я попробую еще раз… и мы посмотрим, как это кончится!..» Он подозвал к себе раненого связного, чтобы подробнее расспросить его…
Время подходило к полудню, но сколько-нибудь значительных изменений в обстановке не произошло. Вторая рота безнадежно застряла в грязи. Третья, которую вел Лукин, была усилена резервом Горбунова и находилась ближе других к проволоке противника. Но и там люди залегли в овражке, пересекавшем равнину. Первую роту пришлось оттянуть на исходные позиции. Горбунов свел оставшихся в строю бойцов в один взвод и направил их на подкрепление Лукину. С этой целью он перебрасывал теперь свои огневые средства. Он послал комиссару записку такого содержания: «Владимир Михайлович, вы у цели! Попытайтесь еще разок. Отдал вам все, что имел. Буду прикрывать вас». Свой КП Горбунов перенес метров на сто правее, чтобы лучше наблюдать положение на участке третьей роты. Сюда достигал пулеметный огонь неприятеля, к счастью бивший поверху. На Горбунова время от времени сыпались куски расщепленного дерева, падала срезанная ветка.
Уланов доставил артиллеристам приказ комбата, вернулся, выполнил еще несколько поручений и, наконец, испытывал спасительное чувство своей необходимости в бою. С благодарностью он следил за каждым движением Горбунова, готовый идти куда угодно по первому его слову. Разогревшись, а главное — переключив свое внимание, Николай даже меньше страдал от холода и мокрой одежды. Постепенно он начал понимать то, что происходило вокруг него. Усилия людей, казавшиеся ранее беспорядочными, разобщенными, обретали единый смысл, — и он изумлялся, словно никак не ожидал этого.
Дождь ушел на запад, но в лесу снова потемнело. С востока наплывала синяя, в полнеба, туча, на ее фоне ярко выделялись белые стволы берез. Горбунов смотрел в бинокль, стоя на коленях около дерева. В нескольких шагах от командира присел Уланов. Он видел: по полю, далеко впереди, переползают люди, плохо различимые отсюда, потому что были чуть светлее земли. Николай знал, что это движется на усиление третьей роты сводная группа. Нетерпеливо ожидая дальнейших событий, он даже досадовал на то, что атака происходит недостаточно быстро.
Люди на поле начали куда-то исчезать… И Николай догадался, что они скрываются в овражке, где находился Лукин со своей третьей ротой. Потом над ее невидимым расположением возникло несколько больших земляных всплесков. Через секунду-другую донесся дробный шум разрывов. Всплески начали появляться почти непрерывно, и грохот не прекращался.
«Артиллерийский налет, — подумал Николай, отметив с удовольствием то, что он хорошо уже во всем разбирается. — Заградительный огонь», — проговорил он про себя, бессознательно улыбаясь, как человек научившийся читать. С удивлением он услышал яростный голос Горбунова.
— Шестой! Давай шестой! — кричал старший лейтенант.
Он стоял над телефонистом — большой, широкогрудый, в сбившемся на сторону зеленом плаще, в мокрой, тускло сиявшей каске. Обеими руками Горбунов налег на автомат, висевший на груди, точно хотел сорвать его. Телефонист громко вызывал узел связи, подняв на командира оробевшие глаза.
— Обрыв! — закричал он вдруг с отчаянием и снова продолжал звать.
Странное выражение промелькнуло на лице старшего лейтенанта. Николаю показалось, что Горбунов хотел что-то сказать и не смог, как будто лишившись голоса.
«Случилось несчастье», — подумал Николай, огорчившись не за себя, не за товарищей, но за комбата.
Горбунов приказал связистам исправить повреждение на линии. Потом написал несколько слов в блокноте, вырвал листок и кликнул Уланова.
— Хорошо бегаешь? — спросил он без улыбки. Из-под козырька каски смотрели на Николая серые, строгие глаза.
— Хорошо, товарищ старший…
— Беги, — перебил комбат. — Передашь донесение командиру полка… Скажи, что я прошу огня… Огня! — повторил он, по-особенному выговаривая это слово. — По линии беги — скорее доберешься…
И Горбунов медленно прошел на свое место у дерева.
«Эти пушки бьют издалека, я не достану их», — думал он, понимая, что и вторая его атака кончилась неудачей. Рассчитывать на то, что ему удастся быстро связаться с Николаевским, не приходилось. Горбунов устало сел и привалился спиной к стволу, словно отдыхая.
«Лукин не должен оставаться на месте, — рассуждал он, — надо уходить из-под огня, и уходить вперед».
Он вскочил и взял бинокль. Разрывы над овражком охватили большое пространство; дым и грязь образовали там неспокойное, низкое облако, закрывшее горизонт. Оно все время возобновлялось, словно под порывами ветра; розовое пламя поблескивало в его глубине…
«Этого никто не выдержит… — подумал Горбунов. — Это конец…»
На мгновенье он почувствовал острое разочарование в самом себе, так как до последней минуты жила в нем вера если не в свои силы, ограниченные возможностями, то в свою счастливую звезду. Судьба отказала ему, однако, даже в таланте удачливости… Горбунов снял с шеи автомат и, согнувшись, побежал вперед. Все же он должен был попытаться поднять тех, кто уцелеет. Он не размышлял над тем, насколько целесообразно его решение, но повиновался естественному импульсу командира. Он спасал своих людей…
Вокруг лежало открытое поле, местами залитое водой, которую не принимала уже земля. Коротко свистели пули — Горбунов их не слышал. Странная мысль мелькнула у него:
«Хорошо, что я один, что здесь нет Маши…»
Он почувствовал облегчение оттого, что девушка не видит его в час последней, самой большой неудачи. Ибо даже теперь Горбунову хотелось остаться в ее памяти победителем и счастливцем. Вдруг он заметил высокого солдата, бегущего навстречу. Сблизившись, Горбунов и боец сели в грязь.
— Двоеглазов, ты? — закричал Горбунов обрадованно.
— Я, я… — тоже кричал боец. На его грязном, осунувшемся лице обозначилась приветливая улыбка.
— Ну, как вы? — крикнул старший лейтенант.
Двоеглазов торопливо доложил, что комиссар просит открыть огонь по немецким гаубицам, которые не позволяют высунуться из укрытия.
— Потери большие? — спросил комбат.
— А как же — большие, — ответил Двоеглазов, словно удивившись вопросу. — Одно спасение — перелетов у фрицев много, по пустому месту часто кладет…
Горбунов приказал передать комиссару, что огонь будет дан и что во всяком случае уходить из овражка можно только вперед. Потом он вернулся на свой КП. Он должен был ждать, пока наладится связь с командиром полка, — ничего другого не оставалось.
6
Уланов выбрался из леса на открытое место. Телефонный кабель вился здесь по земле, пересекая большую полянку. Кое-где была уже видна на ней редкая чистая зелень первой травы; в низких местах поблескивали лужи. Внезапно из одинокого куста впереди вырвалось желтое пламя, — куст взлетел на воздух и рассыпался там на отдельные ветки. Тут, видимо, и ложились мины, грохот которых Николай слышал все утро. Но теперь он почти не испугался близкого разрыва. Он спешил по важному делу, и бумажка, спрятанная в кармане гимнастерки, делала его как бы неуязвимым. Пробежав еще несколько шагов, он торопливо лег, так как услышал нарастающий треск. Вторая мина разорвалась сзади, и, оглянувшись, Николай увидел темное облачко на опушке. Он вскочил и устремился дальше к невысокой рыжеватой кочке, возле которой снова упал.
«Вовремя», — подумал он, почувствовав на лице ветер взрывной волны и обрадовавшись так, словно ему удалось обмануть кого-то, гнавшегося за ним. Согнувшись, он помчался к светлому пятну шагах в двадцати от себя и повалился там. Пятно оказалось новеньким алюминиевым котелком, полным дождевой воды.
Мины падали довольно часто по всей полянке, и Николаю приходилось иногда ложиться раньше, чем он достигал очередного намеченного пункта. Но с каждым новым десятком метров азартное упоение охватывало Николая. Слыша справа, слева металлический, дребезжащий гром, он отмечал про себя: «Мимо!!», «Недолет!», «Опять мимо!», испытывая при этом обжигающее удовольствие. Казалось, он играет с могучим, ослепшим от бешенства противником, промахи которого веселили тем сильнее, чем чаще повторялись. Николай искушал судьбу, выбирая теперь более далекие ориентиры. И неожиданное ликование поднималось в нем: он уже не только перестал бояться, но ощущал неведомое доселе счастье полного бесстрашия. Удивительное чувство вольности, легкости, силы, незнаемое до сих пор, несло юношу вперед.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32