История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


— …Погода меня режет, — закончил начальник артиллерии свои объяснения.
— Это бедствие, а не погода, — согласился генерал. С пола тянуло холодом, и он поочередно поджимал то одну, то другую ногу. — Только я сочувствовать не умею… Вот именно… В твое положение входить не стану.
Командарм положил трубку, сел на край кровати и начал раздеваться. Ему не нравилось собственное постаревшее тело, постоянно ныне напоминавшее о себе, и, разоблачаясь, он старался не смотреть на него — на грузный живот, на грудь с посеревшей, как будто намыленной растительностью. Вытянувшись под одеялом, он испытал на минуту сладостное чувство физического покоя…
«Кап… кап… кап…» — услышал он легкое постукивание дождя.
— Будь ты неладный! — пробормотал Рябинин.
Он с беспокойством подумал, что вода в Лопата, протекавшей на фланге его армии, поднимется за ночь еще выше. Правда, он приказал обследовать и укрепить дамбу, оберегавшую долину реки, однако размеры паводка предусмотреть было трудно.
Как у многих старых людей, сон Рябинина был короток и приходил не сразу. Генерал боялся, что вообще не уснет этой ночью, если не попробует успокоить свою растревоженную мысль. Чтобы не думать о дивизиях, двинувшихся уже на исходные рубежи атаки, он снова надел очки и взял газету. В доме было тихо, слабо сияли никелированные шарики на кровати, равномерно тикали ходики на стене. Командующий терпеливо читал статью за статьей, время от времени поглядывая на окно. Там беспорядочно, чуть слышно шумел дождь. Стараясь не раздражаться, Рябинин отложил газету, прикрутил свет в лампе и закрыл глаза. Тотчас же в голове его, словно выпущенные на волю, замелькали обрывки приказов, отданных сегодня, лица людей, рапортовавших ему, вспомнились недавние заботы, невысказанные опасения…
«Надо спать», — беззвучно пошевелил губами генерал, сжимая веки…
Спустя некоторое время ему действительно удалось заснуть, но это был пугливый, стариковский сон… Рябинину чудилось, что он все еще слышит голос, повторяющий одно и то же:
«Погода меня режет, погода, погода…» Было неясно лишь, кто это шепчет: начальник артиллерии или Уманец, член военного совета?
«Бедствие, а не погода», — отвечал командарм, и собственные слова казались ему гневными, суровыми, уничтожающими. Он что-то еще говорил и, не понимая своих речей, испытывал, однако, полное удовлетворение. Иногда он почти просыпался, и шарики на кровати начинали мерцать, как сквозь туман. «Кап… кап… кап…» — постукивал кто-то возле его головы, и генерал чувствовал неотчетливую тревогу.
«Надо вставать», — думал он и медлил, пока не переставал слышать. Он открыл глаза ровно в пять часов, как и наметил, ложась в постель.
Одевшись и накинув на плечи пальто, генерал вышел в сад, примыкавший к дому. Начинало светать; безлиственные низкие яблони с искривленными ветвями толпились в посеревшем воздухе. Командующий медленно прошел по размокшей тропе к невысокому заборчику. Сад был расположен на краю возвышенности, и отсюда смутно виднелась огибавшая ее полузатопленная дорога, — три тягача тащились там, волоча тяжелые длинностволые пушки. Командующий — высокий, тучный, в просторном пальто — смотрел сверху. Машины ревели, задыхаясь, и малиновый огонь рвался из выхлопной трубы. Люди, едва различимые, скользили по обочинам и таяли в сумраке, тягачи скрывались в нем один за другим. Генерал, подняв голову. пристально глядел им вслед. В бесцветной, водянистой тьме вспыхнул и погас розовый огонек, но еще долго был слышен частый стук перегретых моторов. Командарм всматривался на запад, как будто хотел увидеть всю свою армию, десятки тысяч людей, сосредоточившихся в тумане, множество машин и орудий.
«Режет меня погода, режет», — подумал он, и малоподвижное лицо его стало жестоким.
Как ни велика была его тревога за исход сражения, именно в эту минуту он перестал колебаться, почувствовав ярость. Он тяжело вздохнул и поджал большие бледные губы. Его лично задевало это сопротивление стихии, с которым он боролся тем упорней, чем оно казалось опасней. Мера его требований к людям уже не определялась тем, что было известно командующему о человеческих возможностях. Ее диктовало сознание человеческих интересов, защищаемых его армией. Как и все люди, Рябинин судил о других по самому себе. А сейчас его вела вперед гневная воля, та, что крепнет в препятствиях, ожесточаясь вместе с ними.
В семь часов командарм атаковал сразу в нескольких направлениях, из которых ни одно, однако, не было решающим. Главный удар намечался по плану позднее, после того, как немцы введут в бой свои резервы. Надлежало поэтому на всех участках наступления действовать с величайшей энергией, чтобы обмануть противника. Вскоре стало известно, что наступающие части почти не продвигаются. Немцы были застигнуты врасплох, но грязь помешала использовать преимущества внезапности, и сопротивление неприятеля возрастало. Генерал позвонил полковнику Богданову. Тот донес, что батальон Горбунова отброшен, но снова идет в атаку. Немцы, видимо, действительно были обмануты, так как сосредоточили там большое количество заградительного огня; В заключение Богданов попросил разрешения поддержать Горбунова частью своего резерва.
— Твой Горбунов выдержит? — спросил командующий.
— Пока живой — выдержит, — ответил Богданов.
— Свяжись с Горбуновым, — продолжал командарм, — скажи, что я приказываю ему кончать… А резерв еще пригодится тебе…

Старший лейтенант Горбунов и комиссар батальона Лукин лежали на опушке леса. Сзади падали немецкие мины; иногда разрывы слышались поблизости, теперь они удалялись. Рядом стучали топоры, и с долгим шумом валились деревья. Это артиллеристы прорубали дорогу для полковых пушек, и Горбунов ждал, когда орудия встанут на прямую наводку. Он смотрел на темное, сочащееся поле, кое-где изъязвленное воронками. Отсюда были видны в мутном воздухе немецкие укрепления — низкий, длинный частокол проволочных заграждений.
— Владимир Михайлович, — закричал Горбунов, — мы были бы там, если бы не эта чертова грязь!
— Конечно! — ответил Лукин — худощавый, длинный, в очках, которые он, не снимая, часто протирал пальцами.
— Мы бы их вышибли, если б не грязь! — повторил. Горбунов.
Лукин достал из кармана шинели кубик концентрированного кофе с молоком и сорвал обертку.
— Из-за чертовой слякоти мы не прошли… Чепуха какая! — громко сказал Горбунов.
Он действительно сделал все для того, чтобы атака, у которой не было шансов на успех, принесла победу. Он и майор Николаевский хорошо выбрали время наступления, наладили взаимодействие с артиллерией, совершенно, впрочем, недостаточной, создали минометное прикрытие, продумали боевой порядок… И, тщательно готовясь к безнадежному бою. Горбунов вскоре поверил в чудесную удачу, — не оттого, что изменилось соотношение сил, но потому, что иначе не мог бы руководить боем. В распоряжении старшего лейтенанта оказалось множество спасительных формул вроде: «Бывает же слепое везение…», «Чем черт не шутит!..», «А вдруг получится?» Лишь иногда, глядя на своих людей, полностью, как он знал, доверявших ему, Горбунов чувствовал жаркую тревогу. Однако, даже без особенных усилий, ему удавалось не думать о том, что ее порождало. К началу операции он испытывал, азартное нетерпение, похожее на состояние игрока, поставившего на карту больше, чем он может заплатить. И судьба как будто улыбнулась Горбунову: его атака началась неожиданно для немцев. Но люди увязли в размокшей почве, и была утрачена единственная возможность успеха: быстрое преодоление зоны огня. Теперь старшин лейтенант намеревался, выполняя приказ, повторить попытку, не рассчитывая даже на ее внезапность.
— Я пойду с третьей ротой, — сказал Лукин и встал на колени. За щекой его, оттопыривая кожу, шевелился кубик кофе с молоком.
— Отлично! — закричал Горбунов. — Там половина бойцов из этого чертова пополнения.
— Я пойду с ними, — повторил Лукин.
— Очень хорошо! Очень!
— Поднимать людей надо… Не обстрелялись еще, — сказал комиссар.
— Тоже — воины… Влипнет в землю, выставит зад, хоть штыком его коли.
— Хотите? — спросил Лукин, протягивая на ладони несколько кубиков.
— А? — не понял Горбунов.
— Берите, у меня много… Обидно, если останутся, — сказал Лукин, неестественно улыбаясь.
Комиссару было за сорок, но в его тощей фигуре, в порывистых манерах, в оттопыренных ушах сохранилось что-то делавшее его моложе своих лет. Таких людей даже в юности называют академиками, а в профессорском возрасте они похожи на студентов.
Горбунов машинально взял один кубик; оглянувшись на шум сзади, он крикнул:
— Давай сюда! Давай, молодцы!
Там, ломая сучья, продиралась из синеватой зелени елей светло-зеленая пушка. Бойцы в темных, отсыревших плащах катили ее.
Лукин медлил, — ему хотелось проститься, но Горбунов не замечал этого.
— Сюда, сюда! — кричал старший лейтенант. — Сейчас мы им дадим жизни.
«Что я сделаю с этими тремя пушчонками…» — подумал он.
— Я пошел, — сказал Лукин.
— Очень хорошо! — крикнул Горбунов и двинулся навстречу артиллеристам.
Комиссар, пригнув голову, побежал большими шагами в глубь леса.
Батарея легких орудий была развернута на опушке. Бойцы, пошатываясь, спотыкаясь, тащили снаряды в деревянных ящиках. Неожиданно стало темнеть, как будто наступил вечер. Пошел крупный дождь, и лес наполнился шумом множества стучащих капель.
— Приготовьте запасные позиции, — сказал старший лейтенант артиллерийскому командиру. — Не стойте на месте…
Тот кивал головой, от чего с капюшона плащ-палатки летели во все стороны светлые брызги.
— Сысоев, Михайлов, ко мне! — позвал артиллерист. Густые усы его намокли и опустились на губы. — Погодка, прах ее возьми, — невнятно пробормотал он.
— Чертова погодка! — проговорил Горбунов как будто с удовольствием. — Но ничего, не жарко…
Он посмотрел на часы и только тут заметил, что в кулаке у него зажат размокший кубик кофе с молоком… Горбунов вспомнил Лукина и поискал вокруг глазами, рассчитывая еще увидеть комиссара.
«Кажется, он боялся, что не успеет съесть свои кубики, — сообразил, наконец, старший лейтенант. — Надо бы проститься», — мысленно упрекнул он себя, но тут же позабыл о Лукине.
Торопясь, он пошел на свой командный пункт, так как до начала атаки оставалось несколько минут.
Уланов сидел вместе со связистами у телефонного аппарата. Он промок, его трясло от холода, но, как ни странно, физические мучения сделали его менее чувствительным к впечатлениям боя. Мины лопались неподалеку, но он содрогался уже не от их характерного звука, а от воды, стекавшей по спине. Он сопел, стискивал зубы, стараясь побороть ледяной озноб. Занятый собой, Николай снова не заметил, как началась атака. Он испуганно поглядывал на Горбунова, спокойно ходившего среди деревьев, громко отдававшего приказы. Этот необыкновенный человек, одинаково недоступный, казалось, для страха и для страданий, заставлял Николая еще сильнее переживать свою беспомощность. И он сжимался, опускал глаза, желая остаться незамеченным. Неожиданно его позвали к старшему лейтенанту, и Николай вытянулся перед ним так, будто приготовился выслушать свой приговор.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32