История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Дипломатический этикет делал обычным делом встречу двух послов, тем более что Шуленбург пользовался в Москве высокой репутацией. Бояться советских «жучков» не следовало: они могли лишь продублировать сообщения Шуленбурга для советского высшего руководства. Днем 5 мая Деканозов прибыл на завтрак в резиденцию посла в Чистом переулке вместе с переводчиком Владимиром Павловым — человеком надежным, работавшим в этом качестве со Сталиным и Молотовым. Сохранилась запись, сделанная Деканозовым для доклада начальству. Из нее «вычитать» шуленбурговское предупреждение можно лишь с трудом, что вполне объяснимо: Деканозов прекрасно знал настроения Сталина и Берия, так как на его соответствующие шифротелеграммы из Берлина он получал гневные ответы о «фальшивках» и «английских провокациях». Поэтому при написании документа Деканозов и Павлов избирали самые осторожные формулировки — благо, они были без свидетелей . Зато в устной версии Анастаса Микояна, которому Сталин рассказывал о беседе Деканозова, предупреждение было достаточно недвусмысленным.
Беседа не прошла без следа. 9 мая Деканозов неожиданно для Шуленбурга попросил о новой встрече, которая состоялась уже не в Чистом переулке, а недалеко от резиденции Шуленбурга, в знаменитом особняке Наркоминдела на Спиридоньевке. Деканозов вернулся к теме «взаимного недовольства» СССР и Германии, разобрав отдельные пункты (германские гарантии Румынии, советско-югославский пакт, никелевые рудники в Петсамо), и изложил предложение, безусловно, исходившее от Сталина и Молотова. Запись, снова сделанная Павловым и до 1993 года хранившаяся в секретном архиве Молотова, гласит .
«Я продумал вопрос о мерах, которые можно было бы предпринять… Мне казалось, что поскольку речь может идти об обоюдных действиях, то можно было бы опубликовать совместное коммюнике, в котором, например, можно было бы указать, что с определенного времени распространяются слухи о напряженности советско-германских отношений и о назревающем якобы конфликте между СССР и Германией, что эти слухи не имеют под собой основания и распространяются враждебными СССР и Германии элементами.
Я подчеркнул, что не формулирую окончательного содержания коммюнике, ибо высказываю свое личное предложение. При этом я, отклоняясь от темы, спросил Шуленбурга, читал ли он опровержение ТАСС, опубликованное сегодня в газетах, и какого он мнения по поводу этого опровержения.
Шуленбург ответил, что читал, но от высказывания своего мнения уклонился. В ответ на мое предложение Шуленбург заявил, что у него имеется другое предложение. Он полагал бы целесообразным воспользоваться назначением Сталина главой Советского правительства. По мнению Шуленбурга, Сталин мог бы в связи с этим обратиться с письмами к руководящим политическим деятелям ряда дружественных СССР стран, например к Мацуока, Муссолини и Гитлеру, «может быть, — добавил Шуленбург, — и к Турции», и указать в этих письмах, что, став во главе правительства (Ш. опять как бы ошибочно сказал — «государства»), заявляет, что СССР будет и в дальнейшем проводить дружественную этим странам политику. Текст писем, адресованных указанным странам, мог бы быть одинаковым, но в письме, адресованном Гитлеру, во второй его части, могло бы быть сказано, например, так, что до Сталина дошли сведения о распространяющихся слухах по поводу якобы имеющегося обострения советско-германских отношений и даже якобы возможности конфликта между нашими странами. Для противодействия этим слухам Сталин предлагает издать совместное германо-советское коммюнике примерно указанного мною содержания. На это последовал бы ответ фюрера, и вопрос, по мнению Ш., был бы разрешен.
Передав мне это, Ш. добавил, что, по его мнению, мое предложение о коммюнике хорошее, но надо действовать быстро, и ему кажется, что можно было бы таким образом объединить эти предложения.
В дальнейшей беседе Шуленбург отстаивал свое предложение, говорил, что надо сейчас очень быстро действовать, а его предложение можно очень быстро реализовать. Если принять мое предложение, то в случае передачи текста коммюнике в Берлин там может не оказаться Риббентропа или Гитлера и получится задержка. Однако если Сталин обратится к Гитлеру с письмом, то Гитлер пошлет для курьера специальный самолет и дело пойдет очень быстро».
Деканозов вел себя очень осторожно:
«Видя, что Шуленбург не поддерживает предложение о совместном коммюнике, я сказал, что не настаиваю на своем предложении, которое было мною сделано по просьбе посла, выразившего беспокойство по поводу слухов. Кроме того, разговор о письме т. Сталина Гитлеру вообще является гипотетичным, и я не могу входить в подробности его обсуждения. К тому же я предвижу трудности в его реализации».
Шуленбург, в свою очередь, «вернул» предложение:
«Было бы хорошо, чтобы Сталин сам от себя спонтанно обратился с письмом к Гитлеру».
Самое главное было сделано: идея письма Сталина стала на повестку дня. Записи (опять-таки сделанные Владимиром Павловым) не содержат указаний на то, какие выводы были сделаны на основании бесед 9 и 12 мая. Но мне представляется возможным высказать определенное предположение о практических выводах, что я основываю на словах, слышанных не от кого другого, как от Георгия Константиновича Жукова. Этот разговор состоялся в 1966 году на его подмосковной даче, где маршал жил последние годы своей жизни. Здесь он писал свои мемуары, точнее, вел бумажную войну с партийными контролерами, навязывавшими маршалу свои представления о войне и вычеркивавшими им неугодное. Но ко мне маршал отнесся благосклонно — то ли потому, что я служил в его штабе весной 1945 года, то ли потому, что приехал с рекомендацией хорошо знакомого Жукову Константина Симонова.
Основная речь у нас шла о битве под Москвой, но маршал не мог не говорить о предвоенном периоде, о его роли как начальника Генерального штаба Красной Армии. Было упомянуто и злополучное заявление ТАСС, появившееся в советской печати 14 июня 1941 года. В нем советское правительство категорически опровергало спровоцированные «враждебными СССР и Германии силами» слухи о якобы готовящемся немецком нападении. Это заявление привело тогда советских людей в полное замешательство: с одной стороны, народ чувствовал, что в воздухе действительно «пахнет войной», с другой — привык верить сообщениям ТАСС как святому евангелию.
— Но я воспринял его по-своему, — сказал маршал.
— Почему?
Он объяснил это так:
— Где-то в начале июня я решил, что должен предпринять еще одну попытку убедить Сталина в правильности сообщений разведки о надвигающейся опасности. До сих пор Сталин отвергал подобные доклады начальника Генштаба. Как-то он говорил по их поводу: «Вот видите, нас пугают немцами, а немцев пугают Советским Союзом и натравливают нас друг на друга». Вместе с наркомом обороны Семеном Константиновичем Тимошенко мы взяли подготовленные штабные карты с нанесенными на них данными о противнике и его сосредоточении. Докладывал я. Сталин слушал внимательно, но молча. После доклада он отправил нас, не сказав своего мнения. Настроение у меня было тяжелое. Прошло несколько дней — и меня вызвал Сталин. Когда я вошел, он сидел за своим рабочим столом. Я подошел. Тогда он открыл средний ящик стола и вынул несколько листков бумаги. «Читайте», — сказал Сталин. Я стал читать. Это было письмо Сталина, адресованное Гитлеру, в котором он кратко излагал свое беспокойство по поводу немецкого сосредоточения, о котором я докладывал несколько дней назад. «А вот ответ, читайте», — сказал Сталин. Я стал читать. Боюсь, что не смогу столько лет спустя точно воспроизвести ответ Гитлера. Но другое помню точно: раскрыв 14-го утром «Правду», я прочитал сообщение ТАСС и в нем с удивлением обнаружил те же самые слова, которые прочитал в кабинете Сталина. То есть в советском документе была точно воспроизведена аргументация самого Гитлера…
Жуков не оговорился, когда в беседе со мной рассказал о письме Сталина Гитлеру. Об этом упомянул он и во время своей встречи осенью 1968 года с писательницей Еленой Ржевской. Он ей прямо сказал, что перед началом войны Сталин писал Гитлеру. Говорил об этом маршал и Константину Симонову.
В архивах такой переписки не обнаружено. Но это ничего не значит. В архиве Сталина следов нет, но они могли быть уничтожены. Что же касается немецкой стороны, то из свидетельств очевидцев известно о существовании личного секретного архива фюрера, который был доступен лишь ему. 22 апреля 1945 года он дал своему адъютанту от СС Юлиусу Шаубу поручение ликвидировать содержимое двух сейфов в комнате Гитлера в бункере. Такие же сейфы Шауб по заданию фюрера обнаружил в квартире Гитлера в Мюнхене и в его горной резиденции «Бергхоф» и также сжег их содержимое. Со слов Гитлера Шауб знал, что там в числе прочего находилась личная переписка с видными государственными деятелями. Вполне возможно, что лежало там и письмо Сталина…
Кстати, Сталина глубоко уязвило поведение его партнера. Светлана Аллилуева вспоминала: «Он не мог предположить и предвидеть, что пакт 1939 года, который он считал своим детищем и результатом его огромной хитрости, будет нарушен врагом более хитрым, чем он сам… Это было его огромной политической ошибкой. Даже когда война уже кончалась, он часто любил повторять: „Эх, вместе с немцами были бы непобедимы“».
Гитлер о Сталине
Адольф Гитлер впервые назвал имя Иосифа Сталина 9 февраля 1929 года в нацистском листке «Иллюстриртер беобахтер», где опубликовал свою очередную статью, посвященную политическим событиям в Европе. Речь в ней шла о Сербии, Баварии, о вашингтонском морском договоре и о России. Гитлер выступил против идеи союза с Россией. Обеспокоенный германо-советским соглашением о долгах от 25 января 1929 года, будущий рейхсканцлер назвал надежду на согласие с Россией «фантомом, который однажды может принести Германии катастрофический крах».. Написав эти слова за 10 лет до пакта Риббентропа — Молотова, Гитлер продолжал :
«Если я сейчас заговорил о России, то должен вооружиться осторожностью по поводу все время появляющихся сообщений о „росте антисемитизма“ в России. Это представление основывается на слабом знании еврейства. Если евреям где-либо дают править, то видно, как они сами себя очень быстро уничтожают. Тогда начинается борьба между либеральными евреями-владельцами и жаждущими власти еврейскими писаками. Внешний мир тогда не должен видеть в такой борьбе, ведущейся еврейской оппозицией против находящихся у власти евреев, свидетельств наличия анти— семитских сил. Уже 12 лет беспрерывно говорят о „наступлении антисемитизма“ в России. Об этом пишут и национал-социалистические авторы. Сообщения о том, что Сталин, мол, не еврей, ничего не доказывают. О Ленине утверждают то же самое. В Германии надо быть осторожным — учитывая, что так называемая борьба оппозиции вольно или невольно может превратиться в комедию по поводу того, чтобы разрешить господину Троцкому деятельность в Берлине. Если господин Браунштейн (правильно — Бронштейн. — Л.Б.) действительно появится в Берлине, то наших благоверных пророков „антисемитского духа“ в России скоро надо будет просветить о прекрасном сотрудничестве оппозиции этих еврейских эмигрантов с якобы антисемитским господином Сталиным».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44