История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

 

.. Может, сама вспомнишь, чего хоть там орала?.. Ну?
– Не помню.
– Вот. А мне и повторять срамно. И страшно. Слова такие. Голосом, как из склепа. Язык – непонятный. А потом по-славянски. Мол, грядет Сатана и всякое такое... Мороз по коже. Бабы воют. Лицен побледнел, за саблю схватился. «Убью, говорит, змеиное отродье!» И еще: «Костер по вам плачет...» Ну, думаю, все... Тут Старик сказал что-то, ты и затихла. Только воешь так жалостно. А он говорит пану: «Ты девку не трогай. Излечу ее. И этих тоже не трогай. Не виноватые они. В нее бес вселился. Изгнать надо». Вот.
– Так и забрал меня? А вы что же?
– Нас он с собой не позвал. Говорит, дурные токи. Но обещался отдать тебя, как излечит.
– И излечил же! – снова вмешался Франко. – Святой человек, одно слово.
– Излечил. Но не бесплатно... Дадите, говорит, мне два талера за изгнание беса. А не заплатите – в уплату ее заберу... Ну, два дня отсрочки я у него отспорил, – Густав довольно ухмыльнулся, словно хвалился, – а там поглядим.
Одну курицу они все же съели. А вторую Франко завернул в лопухи и сунул за пазуху.
– Вставайте. Пора уходить, – заторопился Густав. Он, пока ели, сидел хмурый, а теперь словно решил что-то. Собранный. Движения скупые.
Толстяк ухмыльнулся, поднимаясь:
– Нищему собраться – только подпоясаться.
Вытер о землисто-серую рубаху жирные руки и перехватил поудобнее свою клюку.
Густав пошел первым. Не берегом ручья, а лесом, по какой-то еле заметной тропке.
Осенний лес. Листья кое-где еще зеленые, зато остальные... Лес был самый настоящий. Дубы и клены.
– Не считай ворон, – пихнул сзади Франко.
«Уставиться себе под ноги и не смотреть, – приказала себе Ольга. – Никуда не смотреть. Господи! Когда же кончится это все. Страх и омерзение. Что я делаю здесь?! Вот ноги в деревянных башмаках. Как у Золушки. Маме сказать – не поверит... Мама... Как же я домой-то теперь вернусь?.. Знать бы наверняка, что если умру тут, то сразу дома, в своей постели проснусь. Уж не струсила бы в ручей. Но если... Если нет?»
Солнце уже пряталось за холмами, когда они вышли из леса к развилке дорог.
– Почему мы все лесом? Обходим? Поместье Лиценов там, да?
Франко устало кивнул, а Густав сплюнул в дорожную пыль:
– Когда курей ела, не спрашивала... Здесь, на хуторе, Старика подождем. Коль нужна ты ему – придет. А нет... Сэкономим, значит, два талера.
Они подошли к добротному домику из камня с деревянным пристроем. Огород большой. Блестит медово в закатных лучах осиновая дранка на крыше. Собака. Огромный злой волкодав за плетеным забором.
– Мир вам, добрые люди! – Густав, подойдя к плетню, земно поклонился. Волкодав оскалился недобро. Человек, что копошился в огороде, выпрямился и, перехватив лопату за середину черенка, подошел к забору.
– Добрые люди теперь по дорогам не шляются, – буркнул он по-немецки.
– Во имя Господа нашего. Неужели вы откажете в крове бедным путникам? – затараторил по-немецки Густав. Ровно, без акцента, словно это и был его родной язык. – Разве Господь не наставлял нас помогать ближнему? В этом диком краю к кому еще мне обратиться?
«Странно, но я все понимаю. Отродясь не знала немецкого», – с удивлением подумала Ольга.
– А кто эти? – указал хозяин на Ольгу и Франко.
– Со мной они. Со мной. Сироты убогие.
– Хорошо. Ночуй, если ручаешься за них.
Вытяжной трубы в доме не было. Сразу защипало глаза. Ольга прислонилась спиной к двери. Густав остался снаружи. Она услышала ровный голос хозяина:
– Меня зовут Отто Шварц. Я родом из Штейера. Свободный колонист... Один здесь, среди славян и прочего сброда... Местный капеллан и фон Лицен не в счет. Я им не ровня. Но остальные-то все вокруг – их холопы. Тут взвоешь. А вы кто такие?
– Густав Везер. Путешественник. Возвращаюсь из турецких владений... Вот всего обобрали, нехристи. А эти двое по дороге прибились. Что ж, гнать их, что ли?.. Как в округе? Спокойно ли? Разбойники? Цыгане?.. Говорят, герцог большую войну затевает?
– Говорят... Днем-то на дорогах того, спокойно. Да ты на пороге не стой. Я ж сказал: располагайтесь. Гретта вам все покажет. А я пока в огороде.
Хозяйка ткнула пальцем на сено в углу, проворчав строго, что, мол, кто не работает, тот не ест. Из-за перегородки высунулись две детские головы. Женщина прикрикнула на них, и головы испуганно нырнули обратно.
– Дети? – удивилась Ольга.
– Наверное, внуки. – Густав, вошедший в полутьму дома позже других, щурился. Он внимательно оглядел обстановку. – Так. Кроме стариков здесь еще человек пять живет.
– Верно, парень, – отозвалась от очага седоволосая Гретта. – Два сынка, дочь и снохи. Все в поле. Хлеб, он ждать не будет.
Сытный запах вырвался из-под крышки томящегося на огне котла. Франко жадно втянул в себя воздух.
– Похлебки-то хотите небось, голодранцы?.. А то у меня дрова не все переколоты, да и в огороде, пока светло, дел найдется.
– Хотим! – встала с сена Ольга. – А что делать-то?
– Поколите дрова, – кивнула старуха на Густава, чему-то про себя улыбаясь.
– Вставай, толстый. Оглох? – засуетился Густав. – Смотри мне, словак. Не сопри тут чего, – добавил он шепотом, берясь за топор.
– Ой ты! Пожалел старичков. Можно подумать, в тебе немецкая кровь взыграла... Да ты такой же немец, как я еврей. – Франко неторопливо ухватил несколько чурбачков и поволок их товарищу на расправу.
– Дурак ты. Смотри – этот Шварц и лопату-то держит как пику. Ты, небось, еще не родился, когда он своего первого убил... Он же единственный тут из крестьян, кому фон Лицен не указ. И родом из Штейра, если не врет... Может, он еще с Грегором Ташем воевал. А ты и не знаешь, кто такой Таш... Ладно. Не стой столбом. Работай, пока солнце не село. Дурочка наша, видишь, уже полет.
И Густав замахал топором так споро и яростно, что подтаскивавший чурбачки и складывающий дрова Франко уже до самой темноты не имел передышки.
– Голодранцы... Почему ты их так, бабушка? Дед вон как уважительно с этим тощим в камзоле.
– Камзол-то весь в дырках.
– Ой! Откуда ты знаешь? Ведь еле видишь.
– Дурашка. Господа нынче пахнут порохом или духами.
– А эти пахнут жареным мясом. Особенно толстый.
– Пахнут-то мясом, а за ночлег денег не предложили. И работать за похлебку готовы. Не свое, стал быть, мясо. Украли или поймали в силки. А деньжат и на хлеб нету... Их бы гнать за порог, а мой – заходите... Сходи-ка, Ганс, посмотри, чтобы они ничего не умыкнули. Только тихонько, а то как с теми цыганами выйдет...
Глава 2
Ужинать стали, когда уже совсем стемнело. С поля вернулась молодежь, шестеро малышей вылезли из-за перегородки, и все семейство Отто Шварца вместе с гостями расположилось за большим длинным столом. Свет очага и пары лучин. На каждого по куску хлеба и по миске похлебки. Короткая молитва отца семейства, и заработали ложки. Мелкий осенний дождь зарядил за окном. Ветер подвывает, пытаясь сорвать дранку с крыши. В пристрое фырчат, словно переговариваются о чем-то своем, корова и кормилица-лошадь. Спокойствие и умиротворенность. Каменные стены и уверенная рука старика Отто, казалось, защищают этот дом от зла, затаившегося снаружи.
– Почтенный Отто, – вполголоса спросил Густав, когда его миска почти опустела, – а почему вы перешли на латынь, ведь начинали молитву на немец...
На дворе испуганно и зло залаяла собака. Отто чуть не поперхнулся. Сидящие за столом нервно переглянулись.
– Кого там черт несет, прости господи? – всплеснула руками Гретта. Женщины резво вскочили из-за стола и исчезли за перегородкой вместе с детьми и со всем ценным, что еще было на столе из еды.
Лошадиный топот и храп за окном. Густав пожалел, что отдал хозяйке топор, которым колол дрова. Этот топор лежал теперь на коленях старшего сына Отто. Сам старик, чуть отодвинув тряпичный полог, схватил пику, недлинную, в рост человека, и вышел за дверь. Младший Шварц оказался у окна. Он открыл ставню и, пристроив на коленях непонятно откуда взявшийся заряженный арбалет, внимательно вглядывался в ночную темень. Старуха суетливо тушила лучины.
– Двое. И еще двое. Верхом. Вряд ли разбойники. Пики у них, – оценил обстановку младший Шварц.
– Приветствую, Отто! – послышалось с улицы.
– А, это ты, Шульц... Что вдруг снова?
– Служба... Никто подозрительный мимо последнее время не шастал?
– Может, и шастал, да мне не рассказывал. Проезжайте мимо. Никаких новостей у меня нет.
– Не груби, старик. Полиция Христа шутить не любит. Если узнаем, что укрываешь кого...
– Господи помилуй, Господи помилуй, – зашептал Густав, нащупывая у себя под мышкой кинжал, – спаси и сохрани, ведь не отмашемся.
Третий голос вмешался в разговор за окном:
– Ты, герр Шульц, все грозишь. Все пугаешь. В своем рвении уже отличать перестал, где враги Господа нашего, а где честные христиане.
И снова голос хозяина хутора:
– А, это ты, Хорват. Поздорову ли?
– Вот, не сдох пока... Не слушай ты Шульца, старик. Господин офицер просто стесняется попроситься на ночлег, вот и лютует. А на самом деле мы промокли, устали, как черти, гоняясь по всей Крайне за врагами Господа, а теперь хотим согреться и выпить.
– Так что ж вы... Заходите, конечно. И коней сюда, в пристрой, зачем коням мокнуть?.. А я уж думал – не лихие ли люди. Вот, пику схватил.
Младший Шварц спрятал самострел, а его брат поставил топор у ножки стола, под рукой. Гретта снова запалила лучинки и принялась раздувать огонь в очаге.
В дом вошли четверо. Шульц – в широкополой кожаной шляпе и кожаном камзоле. Ножны его шпаги тенькнули о каменный очаг. Шевельнув квадратным подбородком, офицер недоверчиво вперил свои рыбьи глаза в Густава, Франко и Ольгу. Неторопливо засунул большие пальцы за шелковый кушак, из-за которого выглядывали рукоятки двух пистолетов.
Следом ввалились еще трое. В синих кафтанах с разворотами, в меховых шапках с высокой тульей, красным околышем и зеленой инквизиторской кокардой. Полиция Христа. Пики поставили у двери. Плащи и шапки повесили сушиться у очага, сабель, однако, отстегивать не стали. Одетый богаче других, гладко выбритый, с сединой в волосах воин, похлопав офицера по плечу, сказал ему по-немецки:
– Успокойся, Шульц. Раз уж старик Отто приютил у себя этих троих, значит, на то есть причины... Сядь-ка лучше к очагу, погрейся... Скажи, Отто, есть ли у тебя для сугреву что-нибудь кроме огня в очаге?
Старик Шварц открыл было рот, но вперед влезла Гретта:
– Бочонок пива в Висе, я слыхала, стоит два талера.
– А хорошее ли пиво? – спросил, улыбнувшись, воин.
– Это деньги его святейшества, Хорват, – пробурчал офицер, но как-то неубедительно. Он тоже повесил плащ и шляпу над очагом и сел поближе к огню, однако глаз с троих бродяг не спускал.
– Так мы их на нужды его святейшества и потратим. Ведь не гоже, если солдаты Святой Инквизиции, промокнув на службе, схватят простуду.
Уверенная улыбка. Тонкие губы и благородный, с горбинкой нос. Чуть припухшие, наверное от постоянной бессонницы, веки и черные, насколько это можно разглядеть в полутьме, глаза.
«В твой плащ навечно въелся дым
Сожженных городов,
Морская соль, людская кровь
И пыль из-под копыт.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57