История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

- Я скоро приду.
«Вот и все», - снова подумал он, сидя на стуле, опустив голову и вяло свесив меж колен сцепленные в замок руки. Вновь усмехнулся. Острая волна волос на затылке сникла и легла на воротник белого лавсанового костюма. Но голова работала независимо от его состояния. Мозг лихорадило. Обрывки мыслей, вспышки озарений, внезапно всплывающие и тут же тонущие во мраке памяти картины прошлого. Однако на «выходе» из черепной коробки ничего не было. Пустота…
«Работай, работай… - приказал он мысленно своему мозгу. - Думай, думай…»
В висках ощутил пульс. И еще где-то, будто в переносье.
Тук… Тук… Тук…
Звонок от Федосова:
- Труба молчит, Владим Иваныч. Может, мне уйти? Захолодало… Ветер с моря рвет. Штормит… А?..
- Побудь еще чуток. Я скоро сменю тебя. Жди… - попросил Палин мягко. А сам подумал: «Чего ждать?! Пусть идет. Нет, пусть ждет… - И снова приказ себе: - Думай… Думай…»
Но мозг ничего не выдавал. На «выходе» пустота… Встал. Пошел вниз, на минус пятую. Уже на подходе услышал звон ведер, топот десятков ног, бульканье воды, приглушенный говор. И вдруг счет:
- Пятьдесят пять, пятьдесят шесть…
Палин остановился. Сердце замерло. В висках стучало. Он всматривался в людей, вспоминая атомное штурмовое четырехлетье. Там тоже их было много - молодых, сильных, бегущих с носилками, мешками, ведрами с раствором и мусором… И часто среди них Курчатов - вездесущий, напористый, казалось, неутомимый…
- Шестьдесят один, шестьдесят два…
«Считают ведра… Порядок. Норма выработки… Но как же это получается, что нету выхода?..»
И вдруг подумал, что так, пожалуй, было всегда. Только он не знал, не понимал этого. Теперь же задал себе урок, и совесть в западне. Покоя нет…
«Выход только через общее… Общее… Общая победа, общая жизнь, единый порыв… Вперед в целом… Частная моя маленькая совестишка бьется головой о стену…»
Абдулхаков сидит на ступеньке за два лестничных марша до входа в аварийный коридор. Палин подошел сзади, тронул его за плечо. Абдулхаков вскочил. Плоское лицо, остро обтянутые скулы, в черных глазах печаль.
- Работают… - выдавил из себя. Скорбная улыбка: - Они сказали, что пока не кончат…
- Кто сказал?
- Алимов звонил… Ссылались на Торбина…
Глядя сейчас на Абдулхакова, Палин будто заново увидел его всего сразу. Весь образ. Терпкий отпечаток остался… Печаль во всем облике этого сухопарого, дотошного, исполнительного парня. Печаль… Он весь излучает ее. Излучает…
Спустились вниз. Палин надел болотные сапоги, вошел в коридор. Абдулхаков остался снаружи, у телефона.
«Таскают в триста пятнадцатый бокс, - отметил Палин, - сняли гидрозатвор с трапа, льют прямо в коллектор… Считают ведра…»
Сырость в воздухе. Стены и потолок запотели. Крупный капельный пот. Скатываются струйки. Стремительно, одна за другой. Душно. Радиоактивная вода с взвешенной в ней пульпой желтой смолы выше щиколоток. Чуни и пластикатовые пимы, натянутые поверх кирзовых сапог, у большинства пожарников порвались.
«Всех придется раздевать…» - подумал Палин.
Душно. Пожарники в защитного цвета расстегнутых бушлатах. Лица молодые, загорелые, пышут здоровьем. Почти все сбросили респираторы. Трудно дышать. На щеках белые паутинные волокна ткани Петрянова. Белый, заряженный, назойливо прилипающий к щекам пух… Взбалтывают воду сапогами. В ведрах равномерная взвесь радиоактивной пульпы. Передают, расплескивают, обливаются…
- Всем надеть респираторы! - зычно крикнул Палин. - Все-е-м!
Пожарники послушались.
«Думай! Думай!..» - приказывал себе Палин. На «выходе» из черепка ничего. Пустота. Лица пожарников раскраснелись. Под загаром бронзовые. Исполняют работу молча, усердно. Абдулхаков еще на лестнице шепнул, что они не знают, что носят… У них приказ… Не они решают…
Духота. Приглушенный телефонный звонок. Палин бежит к выходу. Бульканье. Брызги. Спертый влажный воздух…
Абдулхаков протягивает трубку. Начальник смены АЭС Болотов:
- Дренажный бак переполнен! Алло! Владимир Иванович! Включаю насосы на откачку. Ничего не могу сделать. Надо качать, иначе затопим все низы…
- Категорически запрещаю, - сухо сказал Палин.
- Ну, ты даешь! - Голос Болотова зазвенел. Спросил: - Сообщить Алимову?
- Сообщай…
Палин стоит у телефона. Ждет. Звон ведер, бульканье, переплеск воды. Мелькание фигур. Пожарники стараются. Уровень падает… Быстрей, быстрей!.. Снова звонок Болотова:
- Владимир Иванович! - В голосе Болотова насмешка - Личное распоряжение товарища Торбина… Записал по телефону в оперативный журнал. Зачитать?
- Ты-то, я вижу, спокоен? - с возмущением спросил Палин. Невольно весь подобрался. Прихватило дыхание. В голосе легкая дрожь. - У самого-то совесть как? А? Рука нe дрогнет? - последнюю фразу сказал тихо, стараясь унять дрожь в голосе.
- Не дрогнет, - ответил Болотов. - Начальству виднее… Много на себя берешь, Палин. Ни к чему это… Включаю насосы…
Палин ничего не ответил. Отдал трубку Абдулхакову. Болит голова. Снял резиновые сапоги, перелез в тапочки с галошами. Перескакивая через три ступеньки, пробежал наверх…
В помещении щита дозиметрии никого. Сотни приборов мурлычут, как сытые кошки. С переливом. То в унисон, то вразнобой. В воздухе запах теплого приборного лака. Надел телогрейку, схватил радиометр, колбу для отбора проб. Побежал с непокрытой головой. В черепке «вычислительная машина» переключалась. Стоп! Чистота. Ничего не придумал…
«Теперь - действие, действие. Что-нибудь делать… Это… Теперь это…»
Выскочил в переходной туннель. Обдало холодом. Туннель, выйдя из железобетонного монолита блока, перешел в эстакаду, соединяющую блок атомной электростанции с административным зданием. Витражи эстакады еще не застеклены.
Низкое свинцовое, в рваных тучах, небо. Свищет сквозной холодный ветер. Он глянул наружу и увидел, что тот же глинистого цвета «свинорой», но на этот раз не залитый солнцем, был безотраден и потерял ту выразительность движения стройки, которая еще вчера так бросалась в глаза.
Вдоль окон асбоцементные корыта под будущие цветы были забиты строительным мусором - цементной крошкой, обломками сухой штукатурки, песком, окурками, рваными газетами. На низком, еще не беленном потолке эстакады только что вмонтированные, контрастно выделяющиеся белые новенькие вафельки люстр-светильников.
Эстакада обогнула с обеих сторон мощный монолитный ствол железобетонной вентиляционной трубы, не крашенной еще и с четким рисунком отпечатавшейся опалубки…
Палин почти бежал, испытывая враждебность к этому сотворенному человеческими руками атомному гиганту. Это чувство родилось неожиданно, как следствие, наверное, его бессилия перед неотвратимой логикой системы, которая, как ему теперь казалось, работает сама, независимо от его, Палина, желаний или нежеланий…
Но кто? Кто виноват?.. Ведь он тоже частица этой системы, одна из ее рабочих шестерен, а в чем-то, быть может, и приводной механизм… И его товарищи, о которыми он десятки лет трудился бок о бок. Да, да… Они все вместе построили эту «ядерную телегу»… И она доехала, неумолимо заработала, будто помимо их воли…
А они уселись на эту суперколымагу и спокойненько едут…
Слабая ироническая улыбка осветила его лицо.
Но ведь «не мы сбросили атомную бомбу на Хиросиму, - вспомнил он вдруг слова Курчатова, - не мы начали шантаж тотальным оружием…»
Мы пожинаем плоды навязанной нам ядерной гонки… Но списывать издержки только на это сегодня уже нельзя…
Ему вдруг показалось, что он на мгновение понял приводной механизм системы, которая и через двадцать лет сумела привести к тому же, в чем проявила себя когда-то…
Он вдруг ощутил себя втянутым в сложную игру с этим зловещим, скрежещущим, изрыгающим нечистоты механизмом всеохватывающего, неумолимого атомного движения.
«Но кто же победит?! - вдруг с задором спросил он сам себя и с уверенностью ответил: - Человек! Только человек! Иного выхода нет!»
Миновав санпропускник в административном здании, Палин выскочил на улицу.
На асфальтовой площадке перед управлением стояли несколько «Волг», «Москвичей», один желтый «Запорожец». По автостраде туда-сюда сновали автомашины.
«Мир движется, несется куда-то…» - подумал Палин. С тоской посмотрел в сторону леса, невдалеке за дорогой.
Серое, еще без видимых следов раскрывающейся листвы, кружево ветвей то и дело меняло орнамент под напором порывистого ветра. Но все же Палину казалось, что лес оживает. Голые ветви деревьев уже дышат и, кажется, излучают жизнь.
Палин остановился, глядя на движение вокруг, подумал, что вот, все они не знают, что творится у них на блоке. И даже сам атомный энергоблок этого не знает.
И вот эти автомашины не знают…
Палин оглянулся на черный, облицованный глазурованным кабанчиком монолитный куб реакторного здания, на величественно вписавшийся в серое небо ствол белоснежной вентиляционной трубы, где-то на высоте ста метров растворившийся в низкой рваной облачности.
Вспомнил о Торбине. Ощутил уверенную вражду к нему. Такую вражду, которая влечет за собой действие.
Он побежал. Обогнув здание электростанции, выскочил на территорию промплощадки и, оказавшись у траншеи с «черной трубой», торопливо пошел вдоль, часто спрыгивая на трубу и плотно приставляя к ней радиометр.
Почти на всем протяжении прибор довольно ровно показывал полтора рентгена в час. Палин почему-то вдруг успокоился. Свершившееся преступление было столь очевидным, что оставалось только констатировать и точнее регистрировать факт…
Холодный влажный ветер порывисто подхватывал светлые пряди его волос, то взвихривая и забрасывая их назад, то расплющивая и прижимая ко лбу. Глаза как-то изумленно и беспомощно блестели.
Он вначале все измерял, измерял… Все те же полтора рентгена. Потом перестал. Вяло опустив руку с прибором, шел, замедлив шаг, и подумал вдруг, что все развивается… предельно откровенно. Именно так…
Инъекция радиоактивной грязью Природе происходит у всех на глазах, словно бы так и надо…
«Уму непостижимо! - подумал он. - Все происходит так явно, так классически нагло, что кажется всем должным и закономерным».
Он даже зябко поежился от охватившего его вдруг чувства возмущения.
Невдалеке бурлило и накатывало на берег пенистые валы море.
Палин заметил съежившуюся от холода фигуру Федосова. Спохватился и снова побежал. Ветер упруго и, как ему казалось, враждебно толкал его в грудь, лицо, будто не пуская к морю, был леденисто-холодным, злобным…
«Природа взъярилась… - виновато подумал Палин. - Она все чувствует, ее не обманешь…»
Он бежал, спотыкаясь от волнения и обиды, теряя иногда координацию движений. С маху упал, врезавшись руками и прибором глубоко в рыхлый влажный бугор отвальной супеси.
Подбегая к берегу, Палин увидел, что из «черной трубы» поток воды лил с расходом около ста тонн в час, вначале довольно тугой, он затем расширялся, теряя упругость, и, подхватываемый и разрываемый ветром, крупными барабанящими брызгами покрывал акваторию и бетонированные откосы приямка. А чуть в отдалении, где отводящий канал соединялся с морем, бурлил и кипел мощный тысячекубовый разбавляющий вал технической воды от насосной станции…
- Ну вот, видишь… Все произошло… - с горечью произнес Палин, и голос его потонул в грохоте моря.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18