История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Кто бы это такой был? – сказал отец.
Я открыл дверь.
На крыльце стоял Андрей.
– Гришка, – еле выговорил он. – Красная Армия от­ступает. Белые уже Ставрополь заняли, Дворцовый, Киан. К Курсавке подбираются.
– А ты откуда знаешь? – спросил я.
– Путевые сторожа говорили.
Андрей наклонился к самому моему уху и взволнованно зашептал:
– Гришка, давай-ка через фронт к красным уйдем. Поступим добровольцами, разведчиками будем, нам коней дадут.
– Пойдем, – сказал я, но через минуту раздумал. – Нет, Андрюша, я не пойду.
– Почему?
– Отца жалко, мать жалко. Куда я от них пойду?..
– Брось жалеть, – твердо сказал Андрей. – Сегодня ночью выйдем из дому, а завтра в Курсавке будем, у на­ших. Ты возьмешь браунинг, я – наган. Дядю Саббутина разыщем.
– А если нас белые поймают?
– Не поймают. Мы пойдем по Крутой, потом по Зе­леной балке, потом пройдем через большой тоннель и пря­мо выйдем к Курсавке. Дядя Саббутин примет нас в ба­тарею, а нет – в кавалерию запишемся… Пойдем…
– Нет, не пойду, – наотрез отказался я.
Андрей поправил свою белую лохматую папаху, посмот­рел на меня с минуту в упор и молча ушел. Я остался один на ступеньках.
«А вдруг уйдет Андрей? – думал я. – Он ведь такой! Вы­берется впотьмах да за поселок, да по балкам. А там за семафор выскочит – вот тебе в Курсавка. Знакомых крас­ноармейцев отыщет, дядю Саббутина. А я так и буду по улицам болтаться, до станции и назад. Вот и все. Дурак я, что с Андреем не пошел».
Хотел было я за ним вдогонку побежать, да стыдно стало.
Весь день прошатался я один – даже к Ваське не за­ходил.
В сумерках во двор вышли мой отец, Илья Федорович и Чиканов. Уселись на ступеньках сарая, закурили. Я и Васька примостились рядом на собачьем ящике.
– Ну и время настало, – говорил Илья Федорович. Го­лос у него был тяжелый, крутой. – При большевиках куда лучше было. А теперь хоть в прорубь лезь. Раньше, быва­ло, по поселку идешь и не боишься никого, вольно. А те­перь иди и оглядывайся, как бы тебя нагайкой по голове не полоснули. Только и осталось, что сидеть дома да с детворой воевать. И буду сидеть дома! Я им работать не пойду. С голоду сдохну, а не пойду!
– Пойдешь, Илья Федорович, – сказал мой отец, – ви­ляй не виляй, а на работу погонят, как баранов погонят. С нами у них разговор короткий: шашки вон – и как не бывало на плечах головы.
– Да уж лучше гроб, чем такая жизнь, – сказал Илья Федорович. – Не умели мы как следует ценить товарищей. А ведь при них рабочему брату просторно было. Как ты думаешь, Андрей Игнатьевич? – спросил он Чиканова.
– Что думать? Думать не приходится. Ясно – было хорошо, стало плохо.
– То-то, что стало плохо. Одно мне при большевиках не нравилось: денег мною было, а все разные… Куда это годится? Неграмотному с большими деньгами умереть мож­но. Что ж он, неграмотный, учился разве считать миллио­ны? Конечно, не учился. А деньги – что ни бумажка, то миллион. Сами против буржуев боролись, а миллионеров разводили.
– Это не беда, – сказал мой отец. – Деньги тут роли не играют.
– Как не играют? А на что я жрать должен? Семья-то у меня все-таки имеется. Да и самому нет-нет, а иной раз захочется поесть.
– Это верно, Илья Федорович, только с деньгами можно все-таки уладить, а вот ежели шкуринцы вздернут тебя на перекладину за то, что ты красным помогал, тут уж не уладишь. Начальник станции, поди, уж доложил все кому следует. Наверное, и про Леонтия Лаврентьевича до­нес, что он товарищам дорогу чинил. А если не он донес, так Сомов наверняка постарался, окаянный сыч.
– Черт нас дернул остаться здесь, – угрюмо прогово­рил Илья Федорович. – Ведь почти все наши ушли. Смот­ри – Иван Захарович Капурин ушел. Дьяченко ушел, Олей­ников, а мы как ошалели – остались врагу служить.
Илья Федорович повернулся к Андрею Чиканову и не­ожиданно спросил:
– Ну ты, чертова голова, Андрей Игнатьевич, знаешь, почему остался?
Чиканов заерзал на ступеньках и сказал, обиженно за­сопев.
– Допрашиваешь! Что я – маленький, что ли?
– Ну, а все-таки – скажи.
– Не успел уйти, вот и все, – пискляво выкрикнул Чи­канов.
– Не ври. Скажи: семью жалко было бросить?
– Ну да, и семью жалко, – сказал Чиканов. – Да и кто его знает, что из этих революций выйдет? Даром головой рисковать не приходится.
– Эх ты, пискун! – сказал Илья Федорович. – Что твоя голова стоит? В революции какие люди головой рискуют! Вот комиссара возьми. Большою ума человек, междуна­родные дела понимает. А ты что – свистнул на паровоз, махнул флажком – вот и вся твоя работа. А тоже шкурой дорожишь!
Мы с Васькой не удержались и громко фыркнули. Чиканов сердито посмотрел на нас, а Васькин отец сказал:
– Вы чего уши развесили, шпингалеты? Сходили бы куда-нибудь, а то сидят да зубы скалят.
– Пусть сидят, – заступился мой отец. – Все лучше, чем по улицам гонять в такое собачье время.
Илья Федорович махнул рукой:
– Ну, сидите да помалкивайте.
Мой отец достал крошеный зеленоватый табак, угостил им Илью Федоровича, а потом и пискуна.
И задымили они вовсю.
Чиканов тянул дым из папиросы долго-долго, закрывая ее пятерней, будто боялся, что у него выхватят папиросу. Выпускал он дым длинной тоненькой змейкой или же, от­крывая широко рот, пускал сизые кольца. А сам не сводил глаз с Васькиного отца. Видно, все соображал, как получ­ше ответить Илье Федоровичу на его обидные слова.
Наконец он бросил папиросу, откашлялся и заговорил:
– Тебе, Илья Федорович, ничего не стоит человека обидеть. Я сам революционер, да один в поле не воин. Вет­ру не нахватаешься, а казаков не сдвинешь с места. Они за белую власть трусятся. А мы почему-то в пекло лезть обязаны. Лучше посидим, посмотрим. А то достукаешься до виселицы.
– Ну, ты, революционер, сиди и смотри, – сказал Илья Федорович, – а мы за ружья возьмемся. Как поднимутся все – тихорецкие мастерские да ставропольские, да в Ар­мавире на заводе, да как поднажмут красные с другой стороны – тут и пойдет катавасия.
– Да мы им так накладем! – закричал вдруг Васька и замахал руками. – Из винтовок, из пулеметов!.. Да как жахнем бомбой!
– Ты что расходился? – цыкнул на него отец. – Тоже вояка нашелся!
Васька сразу присмирел и смутился.
– Эх ты, – толкнул я его в бок кулаком. – На самом интересном месте разговор перебил.
И правда, разговор больше не клеился. Только Чиканов бормотал себе под нос:
– Нет, лучше не рыпаться. Не понимаем мы ни черта, что оно, к чему оно и куда оно клонится. Фронт красных далеко, а кадетов тьма-тьмущая, – что ты им сделаешь? Из-за угла зубы побьешь, да?
– Зубы побить – и то здорово! – сказал Илья Федо­рович, встал со ступеньки и медленно зашагал к дому.
За ним разошлись и остальные.
Глава VII
ПРИКАЗ КОМЕНДАНТА
Мы с Васькой играли во дворе в чижика. Только я при­готовился подкинуть чижика, как Васька крикнул:
– Офииеры!
Я оглянулся. К нам во двор входили двое – начальник станции и офицер в зеленой английской шинели и в белых перчатках. Васька мигом бросился к дому.
– Офицеры идут! – крикнул Васька своему отцу, стояв­шему на крыльце.
– Пускай идут, – тихо ответил Илья Федорович и скрылся за дверью.
А я остался во дворе.
Офицер подошел ко мне и вежливо сказал:
– Молодой человек, будьте добры вызвать сюда Илью Федоровича Кастинова.
– У нас таких нет, – ответил я, опуская голову.
– Ты чего врешь! – закричал начальник станции. – Я здесь на железной дороге каждую собаку знаю. Вот она, его дверь.
– Постучи, мальчик, – сказал мне офицер, звякая шпо­рами.
– Не знаю я никакого Ильи Федоровича, сами стучи­те, – сказал я.
Начальник станции грозно посмотрел на меня и пошел к двери. Но в эту минуту на порог вышел сам Илья Федо­рович.
– Меня, что ли? – спросил он спокойно.
– Тебя, – сказал начальник станции. Офицер смерил Васькиного отца с головы до ног и ска­зал:
– Ознакомьтесь с этой бумагой. – И он протянул Илье Федоровичу аккуратно сложенный листок.
Васькин отец стал читать про себя:
«Приказываю всем служащим и рабочим станции Невинка в однодневный срок явиться к коменданту станции для регистрации и с этого момента приступить к исполне­нию служебных обязанностей. В противном случае неявив­шиеся будут рассматриваться как разгильдяи и пособники большевиков. По истечении срока неявившиеся предаются суду, а обнаруженные подлежат расстрелу.
Поручик Н-ского дроздовского полка Глухов».
– Подлежат расстрелу, – протяжно повторил Илья Федорович и возвратил листок офицеру.
– Нет, нет, – сказал офицер, – распишитесь на обороте сего.
Илья Федорович снова взял листок, перевернул его и прочел:
«Приказ прочитал сцепщик Афанасий Луценко. За не­грамотного Репко расписался Криворучко».
– Я гоже неграмотный, – сказал Илья Федорович. – Писать не научился.
– Неграмотный? – переспросил офицер. – Ну, в таком случае пусть за вас этот юноша распишется.
И он протянул листок мне.
– Я тоже не умею писать, – сказал я.
Офицер сердито пожал плечами.
– Такая дубина, а писать не научился. Позови кого-нибудь грамотного. Неужели ни одного грамотного у вас во всем дворе нет?
В это время из дверей своей квартиры выглянул Чиканов. Он увидел офицера и сразу спрятался за дверь.
– Подите-ка, подите сюда, – поманил его офицер паль­цем. – Грамотный?
– Точно т-так, – заикаясь, проговорил Чиканов.
– Расписывайтесь.
Чиканов, не читая, расписался.
– А теперь за этого распишитесь.
Чиканов расписался опять.
– А кто тут еще у вас во дворе из мастеровых? – спро­сил офицер.
– Слесарь Мирошко, – услужливо ответил начальник станции. – Вот эта дверь налево, ваше благородие.
И они направились к нашей двери. Ни отца, ни матери не было дома – они ушли к соседям.
Офицер вышел из нашей квартиры и сурово сказал:
– Прислать в комендатуру не позднее завтрашнего дня.
И вместе с начальником станции пошел к соседнему дому.
Чиканов долго еще стоял посреди двора и растерянно моргал глазами.
– Чего это он мне подсунул?
– А ты что – слепой был? Казенную бумагу, приказ.
– Приказ? Какой приказ? О чем?
Илья Федорович наклонился к уху Чиканова и сказал:
– Расстрел ты себе подписал.
Чиканов весь затрясся и позеленел.
– Да ты что – с ума спятил?
– Нет, – сказал Илья Федорович, – это ты с ума спя­тил – не читая, подписываешь. Грамотный больно!
– Да и ты ж грамотный, – сказал Чиканов.
– Грамотный, да не подписал. И Репко вот тоже не подписал. А тебя два раза расстреливать будут, если на работу не выйдешь: за себя и за меня.
В этот день весь наш двор долго совещался и думал, как же быть идти ли завтра на работу или сегодня ночью махнуть через балку к товарищам?
Женщины плакали и уговаривали мужей выйти на ра­боту.
– Уйдете, так нас с ребятами за вас постреляют, – го­ворили они.
– Ну ладно, – сказал наконец Илья Федорович, мах­нув рукой. – Выйдем завтра на работу, только по-своему работать будем. Мы им срубим заклепку, чертовым детям.
Когда вечером взрослые разошлись по домам, Васька остановил меня у нашей двери и сказал мне тихо:
– Я бы этого офицера так бы и тяпнул камнем по но­су, да только камня большого под рукой не было.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27