История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Раздетый распухший человек лежал на земле лицом кверху. По ще­кам его и по лбу ползали мухи. Правая рука была отбро­шена наотмашь в сторону, а левая скрючена на груди, и казалось, что пожелтевший мертвец держался за грудь, как будто прижимал что-то к своему сердцу. В темные во­лосы его набилась серо-зеленая пыль. Череп был раздроб­лен.
У Васьки затряслись губы. Да и мне страшно стало. Ноги стянуло судорогой, как в холодной воде.
– Дух от него какой тяжелый, – тихо сказал Андрей прерывающимся голосом. – Видно, шрапнелью его хватило.
– Видно, шрапнелью, – повторил я.
– А кто его раздел? – спросил Васька.
– Известно кто – шкуринцы, – сказал Андрей. – Крас­ноармеец это. Товарищ.
Мы молча постояли несколько минут. Потом Андрей осторожно пошел дальше, мы за ним. Шли и оглядывались.
– А интересно, как это оно получается? – говорил Андрей. – Один идет за красных, другой за белых. За красных ясно почему идут, а вот за белых… Гришка, как думаешь, почему казаки за белых пошли, а?
– Да не схотели за красных.
– Тоже придумал – не схотели, – сказал Андрей. – Какой им интерес за красных идти? У них земли-то сколь­ко! Вот они за буржуев и тянут. У Хаустовых во дворе и молотилки, и косилки, и пчел по шестьдесят колодок – что ты думаешь, пойдут они за большевиков?
– А почему же Степан Замураев за белых пошел? – сказал Васька. – Он ведь деповский рабочий. У него ни земли, ни пчел.
– Так он… Так он по своей воле, – неуверенно ответил Андрей и, посмотрев на меня, сказал: – Кто его знает, почему он к белым пошел… Может, он у белых выпытать чего хочет?
Мы сбежали на дно воронки, развороченной снарядом, и уселись на рыхлую землю.
– Я слыхал, что у красных организации такие есть, – сказал Андрей, ковырнув сапогом ком земли. – Они что хочешь сделают… Никого не боятся.
– А ты откуда это знаешь? – спросил Васька.
– Знаю. Дядя Саббутин говорил. Он говорил, что у большевиков существует такая коммунистическая пар­тия. Она-то и есть самая боевая.
– Не видал я ее чего-то, – сказал Васька. – Больше­виков видал и красноармейцев боевых видал, а коммуни­стическую партию – не приходилось.
– Ты что же, Васька, Саббутина не видал? Ведь дядя Саббутин и есть коммунист.
– Да что ты? – удивился Васька.
– Ну да… А как вы думаете, ребята, может, и нам организовать такую коммунистическую партию или отряд, что ли? Чтоб он боевой был.
– Отряд? – сказал Васька. – Это дело. Станцию забе­рем, пакгауз…
– Погоди забирать, – перебил Андрей. – Еще и оружия нету. Вот разыщем винтовок, патронов, разнесем по до­мам…
– Не хочу! – громко крикнул Васька и вскочил на ноги.
– Чего не хочешь? – спросил Андрей.
– Винтовку не хочу. Принесешь домой, а куда ее сунешь? Отец как найдет, так всыплет тебе пороху. Три дня помнить будешь.
– Ну, пошла слеза, закапала, – буркнул Андрей. – Еще не били, а он уже за штаны держится. Подумаешь, всыплют раз. Впервой тебе, что ли? Раз побьют, в другой раз не станут. Зато дядя Саббутин вернется, так что ты думаешь, он тебе спасибо не скажет?
– Все равно не согласен, – сказал Васька и стал ка­рабкаться наверх. Он вылез из воронки и тихонько пошел по полю, сбивая ногой земляные кочки и высохший бурьян.
Я и Андрей тоже выбрались из ямы.
Мы шли молча и разглядывали все, что валялось в степи. Набрели на оставленную в канаве повозку, у кото­рой было сломано заднее колесо, и стали его разбирать.
Андрей снял люшню колеса, вынул шкворень и выкатил на бугор потрепанный передок.
– Вот коня бы… – сказал Васька и чихнул.
– А это что?.. Разве это не конь? – Андрей ухватил за хвост вороную лошадь, которая лежала на боку рядом с повозкой.
– Дохлый! Кому он нужен? – протянул Васька. – И ноги одной у него нет.
Я нашел огромное колесо от казачьей брички и катил его по дну канавы. Вдруг колесо на что-то наскочило. Я нагнулся – на земле валялся бинокль, весь облепленный грязью.
– Ребята, сюда! – крикнул я. Андрей и Васька броси­ли дохлую кобылу и подбежали ко мне.
Андрей, как коршун, набросился на бинокль.
– Ты где взял? Это полевой, военный! Вот это здоро­во! Без бинокля отряду никак не обойтись.
Мы стали крутить рубчатое черное колесико, раздвигать и сдвигать трубки. Смотрели на горы, на повозку, на дох­лую кобылу. Смотрели с обоих концов. В маленькое стекло посмотришь – кобыла больше слона, в большое – меньше мухи.
Пока мы с Андрейкой рассматривали в бинокль кобылу, Васька ковырялся в земле. Вдруг он закричал;
– А я тоже что-то нашел, получше вашего!
И он поднял над головой два револьвера – в правой ру­ке наган, в левой браунинг.
– Во!
Андрейка кинулся к Ваське:
– Давай меняться! Нам с Гришкой револьверы, а тебе бинокль. Наблюдателем в отряде будешь.
Васька отступил назад и спрятал револьверы за спину:
– Ишь ты! За две штуки одну.
– Как же одну? – сказал Андрей. – Ведь в бинокле-то две трубки? Чего ж тебе надо?
Васька подумал и отдал револьверы. Андрей взял себе большой, тяжелый наган, а мне сунул в карман маленький плоский браунинг.
Скоро мы дошли до бугра в степи. Дальше идти мы не решились.
За бугром лежали вповалку на животе, на спине, с рас­кинутыми руками люди в шинелях, в гимнастерках, в мор­ских бушлатах. Ветер нес оттуда густой, тяжелый смрад.
– Пошли домой, ребята, – торопливо сказал Андрей.
Мы побежали к поселку.
Глава IV
АГИТПУНКТ
Одиноко и сиротливо стоит железнодорожная станция. От сильного ветра качаются на железных тросах керосино­вые фонари. И, шатаясь так же, как фонари, бродят по платформе пьяные шкуринцы.
Седьмой день по-новому живут станция, притаившийся поселок и буйная станица.
В верхнем этаже станционного дома, там, где несколько дней назад был комитет железнодорожников, теперь в ле­вом углу стоят черные знамена, а у знамен вытянулся ча­совой. Рядом со знаменами висит на стене широкая карта с трехцветными флажками. Самый верхний флажок вотк­нут посредине карты, чуть ли не под самой Москвой, а ниж­ний флажок склоняется над Воронежем.
Жители поселка не заходят в эту комнату – нечего в ней делать. Разве что кому придет охота посмотреть на хвастливые трехцветные флажки, которые ретивый офицер из штаба натыкал куда попало по всей карте. К этому вре­мени белые откатились уже от Харькова, а трехцветные флажки красовались выше Тулы.
Офицеры тоже не заходили в эту комнату. Непонятно было, зачем стоит одинокий часовой у черных, завернутых в клеенку знамен и зачем повешена карта вымышленных побед белой армии.
Рядом, в соседней комнате, были наспех наляпаны на стенах плакаты, воззвания и разноцветные листки. На листках жирными буквами напечатано:
«Сотрем совдепы»
Тут же, на широком раздвижном столе, лежали журна­лы, газеты, почтовые марки. На одних марках был изобра­жен Царь-колокол, на других – раненый офицер с сестрой милосердия. На низеньком столе стоял длинный открытый ящик, набитый цветными открытками. Их продавала жен­щина в белом переднике, в белой косынке, с красным кре­стом на рукаве.
Казалось, будто она сама только что сошла с почтовой марки.
В этой комнате было также пусто и скучно. Только иногда с пьяных глаз забирались сюда казаки и, перемешав на столе все открытки и марки, уходили назад.
Еще так недавно, когда по железнодорожным путям весело бегал маневровый паровоз, стучали вагоны и зве­нели буфера, здесь был агитпункт.
Тут собирались по вечерам мастеровые, красноармей­цы, поселковые парни, девки и ребята.
Народу в агитпункт набивалось полным-полно. Устраи­вались кто как мог – садились на пол, забирались на по­доконники, стояли у стен, у дверей.
Помню, как за неделю до отступления красных в агит­пункт пришел комиссар. Он был высокий и худой, в потре­панной выцветшей шинели. Взобравшись на помост, он снял фуражку, провел по редким волосам рукой и громко сказал:
– Товарищи деповские, нам тяжело потому, что не весь народ понял, за кого ему бороться и с кем воевать. Антан­та помогает Деникину оружием, деньгами, обмундировкой, продовольствием. А кто нам помогает? Пусть каждый спро­сит себя. Ну кто? Сами себе… А тут, как назло, нет меди­каментов, нет обмундировки. Мы ходим разутые, обтре­панные, грязные. Нас заедает вошь, ползучий тиф. Но пусть белая сволочь знает, что мы всю жизнь отдадим за Советскую власть.
Комиссар прошелся по скрипучим подмосткам и сказал:
– Мы еще не такое переживали.
– А как же! Переживали, товарищ комиссар! – крик­нул кто-то из толпы.
– Еще бы не переживали! – подмигнул здоровенный матрос. – Ну да ладно, мы им, хамлюгам, покажем борт парохода. Возьмем еще за шкирку! – И матрос развернул полы своей промасленной тужурки, под которыми сверкну­ли с двух сторон металлические бомбы.
В агитпункте загудели. А комиссар звонко засмеялся. Его лицо показалось мне молодым и светлым, а сам он сме­лым и боевым.
Возле матроса собрался тесный круг деповских.
– Отдай власть белопогонникам, а сам без штанов ходи, – говорил матрос, потирая правой рукой бомбу.
Сосед его в рыжем картузе отскочил в сторону:
– Брось, не шути, народу, смотри, сколько.
– Не трусь, братишка, не заряжена. Я говорю, нипо­чем не отдадим власть.
– Ясно, не отдадим, – подхватил кудлатый деповский рабочий. – Пусть с меня родная кровь брызнет, не отдадим.
– Пресвятая мати божия, за что кровь льется? – про­тянул испуганный женский голос.
Кругом засмеялись.
– Товарищи! – крикнул белобрысый парень, взбираясь на подмостки. – Сейчас местный оркестр железнодорожни­ков исполнит программу.
На помост взошли четыре музыканта – с балалайкой, гитарой, мандолой и мандолиной. Музыканты важно усе­лись, и забренчал вальс «Над волнами». Потом хрипло прокричал граммофон. Потом приезжий артист читал стихи Демьяна Бедного. Он поднимался на носки и, закрывая глаза, сыпал не запинаясь:
Чтоб надуть «деревню дуру»,
Баре действуют хитро.
Генерал-майора Шкуру
Перекрасили в Шкуро.
Шкура – важная фигура!..
С мужика семь шкур содрал.
Ай да Шкура, Шкура, Шкура,
Шкура – царский генерал!..
Стали «шкурники» порядки
На деревне заводить
Кто – оставлен без лошадки,
Кто – в наряды стал ходить,
Стали все глядеть понуро.
Чтобы черт тебя побрал.
Пес поганый, волчья шкура,
Шкура – царский генерал!
– Вот черт так черт! Ну и разделал, стервец, – гудел моряк и бил в ладоши. – Бис!..
Артист раскланялся, ушел за сцену и вернулся оттуда с растянутым баяном в руках. На ходу он запел, переби­рая басы:
Эх, яблочко,
Куда котишься?
Как в Невинку попадешь,
Не воротишься.
После него опять вышли четыре музыканта и заиграли «барыню орловскую».
Парень в голубой рубахе изо всей силы тряхнул по струнам балалайки. Ударил и прихлопнул рукой. Балалай­ка зажужжала, как пчела под пятерней, а потом, словно вырвалась на свободу, задилинькала, затрезвонила.
Гитарист отчаянно хватил пальцами витые струны. Ги­тара гудела, и струны ее громко хлопали по деревянной коробке.
Самый молодой и веселый из музыкантов цеплял корич­невой косточкой струны мандолины, то поднимая кучеря­вую голову, то медленно опуская ее.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27