История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Смотрел сердито. Сзади у него болтался на башлыке когда-то пышный, а теперь потрепанный вол­чий хвост.
Есаул взмахнул плеткой и взял под козырек. Сотня что есть силы гаркнула: «Ура!»
Курносый быстро оглянулся по сторонам и шагнул вперед. Казаки еще два раза прокричали «ура» и соско­чили с коней.
Курносый остановился перед казаками и хриплым голо­сом сказал:
– Казаки! Огнем и кровью мы до последних сил будем защищать нашу славную страну, нашу кормилицу, нашу Кубань.
Казаки как-то вразнобой крикнули: «Умрем за роди­ну!», а курносый человек в рыжей кубанке сразу повернул­ся и скрылся в дверях третьего класса.
Это был сам Шкуро.
– Вот бы укокошить его, – сказал я Сеньке. – За всех товарищей убитых саданул бы!
Мы еще поболтались по станции и пошли по домам.
Под вечер заглянули к нам Андрей с Гавриком и рас­сказали, что в станице горят амбары богачей. Ночью их кто-то поджег.
Тюгулёвка полна арестованных. На заборе перед ста­ничным управлением на одной веревке двое – мужчина и женщина. Он с одной стороны, она с другой. Они почти стоят, ноги чуть-чуть земли не касаются. В повешенных Андрей с Гавриком опознали стрелочника Утюско и фельд­шерицу Наталью Никифоровну Вельбаум. Наталью Никифоровну Вельбаум все знали. Выступала она на митингах в станице, на собраниях мастеровых, в депо, на похоронах красноармейцев. И всегда она находила такие слова, которые могли заставить красноармейцев и деповских немед­ленно двинуться в бой.
Это была низенькая полная женщина, в красной ко­сынке, в стеганой красноармейской фуфайке, из-под кото­рой сбоку виднелось дуло нагана. Наталья Никифоровна появлялась всюду, и больше всего на передовых позициях, в бою. Все знали ее, эту боевую женщину, как героиню. Но никто даже предполагать не мог, чтобы Наталья Ни­кифоровна осталась здесь в подполье. А теперь ее нашли, поймали, сволочи, рассчитались.
– Жалко! – сказал Андрей.
– Жалко! – сказали мы.
– Поймали!
Был конец марта, а погода давно уже была совсем лет­няя. Только в последние дни дожди начались.
Мы и в ливень дома не сидели, собирались всем отря­дом и в степи и на путях.
Теперь уже мы никого не боялись. О большевистском отряде, который перестреливался в Зеленой балке с каза­ками, станичане и поселковые давно позабыли. С тех пор в балках появилось множество настоящих отрядов. Они орудовали в тылу у белых, налетали на казачьи сотни и на станичные правления.
К этому времени конница Буденного уже прорвала фронт и держала курс на Тихорецкою.
Мы не знали толком, где Буденный но знали что он рубит белых, захватывает целые штабы, окружает эшело­ны, берет броневики и с каждым днем продвигается бли­же к нам.
И мы не теряли ни одной минуты. Забирались в депо и тут же, почти на глазах у мастера, резали патроны, начи­няли их порохом и забивали в них самодельные пули из свинца.
Теперь мы были испытанные ребята, – ведь чего только за это время мы не попробовали и в тюрьме сидели, и под расстрелом были, и настоящий бой с казаками выдер­жали.
Под конец даже до того дошли, что английскому гене­ралу ответ сочинили и на всех заборах расклеили.
Вот какое объявление мы написали:
«Казаки! Брешет почетный казак, английской миссии генерал-майор Хольман. Никакой мануфактуры он вам не даст. Это он просто заманивает. А так как вы малограмот­ные, то вас и дурят, как дураков.
Казаки! Переходите на сторону красных, пока не позд­но. Бейте своих генералов! А нет, с вами, гадами, разговор будет короткий, смазывайте салом пятки и улепетывайте подобру-поздорову.
Буденный вам – не мешок с картошкой. Он вам пока­жет, а в особенности офицерам.
Вам даром не пройдет, что вы повесили стрелочника Утюско и фельдшерицу Наталью Никифпровну Вельбаум, а также и за всех остальных вам попадет здорово. Крас­ная Армия нагрянет скоро. Ее ведет сам Ленин!
Берегись, атаман! Мы ждем Ленина!».
Это воззвание мы сочиняли целую ночь. Писали и чер­кали. Писали и черкали. Все, казалось, не так выходит. Насчет Буденного Сенька сочинил, про атамана – Васька, а про Ленина все разом сказали.
А расклеивали мы это воззвание всем отрядом. Каждый написал по две штуки и тестом приклеил к забору.
Недолго висело это воззвание на заборах. Его сорвали какие-то юнкера. Только на одном заборе у станции долго еще висел клочок бумаги со словами:
«Берегись, атаман! Ленин идет!»
Глава XXVI
НАША ВЗЯЛА
Девятого апреля на станции была полная неразбериха.
Подавали составы, переводили их с одного пути на другой, то и дело слышались тревожные свистки состави­телей поездов. Начальник станции метался из стороны в сторону. Его окружили плотным кольцом люди с чемода­нами, корзинами, тюками – беглецы из Ростова и Батайска.
– Когда посадка? Ведь красные уже наступают.
– Отчего состава не подаете?
– Большевикам служите?
Начальник только флажком отмахивался от наседав­ших пассажиров и отвечал всем одно и то же:
– Погодите, господа! Нельзя же так! Я один, а вас много.
Но когда сквозь толпу пассажиров протискивался к нему военный в английской шинели, с маузером на боку, начальник растерянно опускал флажок и бормотал:
– Сию минуту-с. Вот только бис-пять пройдет стрелки, я немедленно состав сформирую.
Военный хватался за маузер:
– Я тебе покажу бис-пять, мерзавец!
К вечеру вся платформа была запружена народом. Женщины в каракулевых жакетах, чиновники с кокарда­ми, священники в запыленных рясах, с крестами на груди, офицеры с желтыми погонами, офицеры с серебряными погонами, офицеры с черепами на рукавах, – вся эта тол­па гудела и шевелилась.
Наши станичные богачи Хаустовы приехали на стан­цию вместе с семьей атамана и сидела на огромных кова­ных сундуках в ожидании отправки. Но начальник стан­ции спрятался у себя и больше не показывался. Толпа рвала дверь его конторы, барабанила кулаками по окон­ным рамам, – начальник не подавал голоса.
По железнодорожным путям, по дороге в станицу, по всему поселку разъезжали верховые в бурках.
В эту ночь я не ложился. Все ждал, пока уснет мать, чтобы как-нибудь незаметно выбраться на улицу. А мать, как назло, не засыпала, все поднималась и поглядывала в мой угол. Видно, догадывалась, что я собираюсь удрать.
Только под самое утро удалось мне тихонько отодви­нуть засов и выскользнуть за дверь.
Где-то далеко у семафора кричал паровоз.
Теплая апрельская ночь стояла еще над поселком, но уже на горизонте серело небо.
Великаном среди низеньких домов нашего поселка вы­силась цементная водокачка. А далеко, в стороне станицы, поднималась двумя куполами старая церковь.
Я пошел к вокзалу.
На площади у подъезда фыркали оседланные лошади. Их держали за поводья сонные казаки, сидевшие на вок­зальном крыльце.
Тут же у забора приютилась тачанка с пулеметами в брезентовом чехле. Пулеметчики, прислонившись к коле­сам пулемета, громко храпели. Я хотел было прошмыгнуть в узкий коридор вокзала, но меня не пустил часовой.
– Куда прешь?
Я ничего не ответил и повернул обратно. Обошел садик, заглянул в большое мутное окно телеграфа. На телеграфе у аппарата сидели двое людей: телеграфист и офицер. Ап­парат что-то выстукивал, лента медленно сползала с ка­тушки на пол, а люди спали.
Мне и самому захотелось спать. Я уже собирался было отправиться домой досыпать, как вдруг где-то близко грохнула пушка. Снаряд кряхтя проплыл в воздухе и ра­зорвался за станцией. Как будто кулаком ударило по всем вокзальным стеклам.
За первым выстрелом грянул второй, потом третий, чет­вертый. «Наши наступают! – подумал я. – Надо Андрея будить!»
Я кинулся через площадь и чуть было не сбил с ног пе­репуганную даму, тащившую огромный чемодан.
– Куда прешь? – закричал я громко, как тот часовой, который остановил меня у вокзальной двери.
Дама выронила из рук чемодан и забормотала:
– Я на поезд…
– На какой поезд? – спросил я грозно.
– На какой-нибудь…
В это время треснул ружейный выстрел. Дама так и присела.
– Не будет больше поездов. Отменяются. Прячьтесь скорей, а то вас пристрелят сейчас из-за угла.
Дама схватила чемодан и, пригнув голову, бросилась бежать в поселок. А я пошел к Андрею.
Выстрелы становились все чаще и чаще.
Навстречу мне по дороге в полный намет скакали ка­валеристы, щелкая в воздухе плетьми. У поворота к вок­залу одна из лошадей упала на колени и кувыркнулась на бок, подминая всадника.
Хлынула густая струя лошадиной крови. Лошадь вытя­нула шею, забила ногами и уронила голову на землю.
Казак вылез из-под лошади, с трудом высвободил ногу из стремени и, прихрамывая, побежал к бетонному забору. Там он сел и начал стягивать с ноги сапог.
У Андрея я застал Ваську, Сеньку и Ивана Василье­вича.
– Айда на чердак! – сказал мне Андрей. – Порфирий уже давно там.
– Зачем он опять на чердак пошел? – спросил я.
– У него там пулемет, – сказал Андрей.
– Пулемет? Откуда же пулемет?
– Да он у него всегда был, только мы про это не зна­ли. Когда его ранили, он не хотел бросить пулемет, потому и остался здесь. В тупике припрятал. А теперь эта штука пригодится.
– А ленты к пулемету есть? – спросил я.
– И ленты в двух коробках есть, – сказал Андрей. – Идем, ребята!
Иван Васильевич, Сенька и Васька стянули с себя куртки и перекинули через плечо ремни обрезов. У меня обреза с собой не было.
– Ничего, – сказал Андрей, – по дороге захватишь.
Когда мы вышли от Андрея, солнце уже поднялось над водокачкой. Птицы стаями тревожно летели со стороны Курсавки к станице. Выстрелы то утихали, то снова тре­щали без умолку. Мимо нас протарахтели одна за другой штук семь тачанок. Пулеметчики-шкуринцы на ходу зак­ладывали ленты в приемники и хлопали крышками.
– Разогнались, – сказал Андрей, глядя им вслед. – Бе­гай не бегай, все равно вам гроб нынче будет.
Мы остановились у нашею дома. Я открыл калитку.
– Стой, Гришка, – сказал мне Андрей. – Захвати-ка с собой из дому ведро воды.
– Зачем? – спросил я.
– А для пулемета. Порфирий велел.
Я шмыгнул во двор. Обрез был у меня припрятан в сарае за кадушкой. Я быстро достал его и тут же зарядил. Потом побежал в коридор нашей квартиры и схватил вед­ро с водой, которое всегда стояло у нас на табуретке. Ни­кто из домашних меня не заметил.
С ведром в руке и с обрезом под рубахой бросился я догонять ребят. Они уже подходили к тупику.
На дороге, как и год тому назад, когда наступали бе­лые, валялись патронташи, кожаные подсумки, катушки от бомб, гильзы, но в этот раз мы их не стали подбирать.
Только вошли мы в ворота тупика, как у нас над голо­вами что-то громко и протяжно загудело.
– Гляди, аэроплан! – закричал Васька. – Да как низко!
Аэроплан описал круг, спустился еще ниже и вдруг бросил что-то блестящее, как стеклышко. Через секунду со стороны станицы донесся раскатистый удар.
– Бомбы швыряет, – сказал Андрей. – Как бы нас тут не прикокнул!
– А это наш или белый? – спросил Васька.
– Ясно, наш, а все равно прикокнуть может. Почем он знает что ты, Васька, за красных.
Снизу, с разных сторон, захлопали винтовочные выст­релы, и часто, как швейная машинка, застучали пулеметы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27