История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Командир сделал несколько шагов вперед, вобрал голо­ву в плечи и гаркнул:
– Смирно!
Рабочие замолчали, но никто не сдвинулся с места.
Командир звякнул шпорой и начал речь:
– Объяснять причины своего прихода я не намерен. Но, между прочим, кое о чем скажу. Мы допустили вас к работе для того, чтобы вы честно трудились. В нашей свободной и без того истерзанной большевиками стране бунтовать не полагается. Вы недовольны? Вы хотите нанести нам удар в спину? Но это вам не пройдет. Мы расстреляем всех, кто вздумает поднять руку против нас. Я проучу вас, мерзавцев! Вы у меня ласковыми голубками станете. Если мне сейчас же не выдадут тех, кто украл винтовки, я вас всех перебью здесь же. Как собак! Весь поселок с землей сравняю!
На лбу у офицера надулась жила. Он достал беленький платочек и вытер лоб.
– Я спрашиваю вас: кто украл винтовки? Что вы мол­чите, как бессловесная скотина? Говорите, а то я отсчитаю каждого десятого и…
Командир бросил на пол окурок и затоптал его.
– Ты арестован, – ткнул он пальцем в грудь первого попавшегося мастерового.
– Убери руки, не тронь, – спокойно отстранил коман­дира рабочий.
– Хам! – пронзительно закричал командир. – Говори, где винтовки?
И он с размаху ударил мастерового белой перчаткой по глазам.
– За что бьешь, гад полосатый? Я ничего не знаю, – хрипло крикнул рабочий.
– Знаешь, сволочь! Комендант, взять его!
К рабочему подскочил комендант, схватил его за ворот рубашки и поволок к двери.
– Бей живоглотов! – закричал кто-то. Я узнал голос Ильи Федоровича.
Над головой командира пролетел железный обрубок и тяжело ударился о стену. Комендант выпустил мастеро­вого.
– Ни с места, стрелять буду! – прохрипел командир бронепоезда и выхватил из кобуры маузер.
Толпа двинулась на него стеной. В воздухе засвистели гайки, ключи, обрезки железа. Командир поднял маузер и выстрелил прямо в середину толпы. Один рабочий вдруг качнулся, будто кланяясь, и повалился вперед. Я сразу даже не понял, что с ним случилось. Видел только, как он уткнулся седоватой головой в засыпанную опилками зем­лю. Рабочие расступились. Командир бронепоезда и ко­мендант круто повернулись и быстрым шагом вышли из депо.
Илья Федорович бросился к упавшему рабочему, на­гнулся над ним и приподнял его голову.
– Смотри, да это Леонтий Лаврентьевич! – крикнул Васька.
– Кончен, – сказал Илья Федорович и побелел, как мертвый.
Он разогнул спину и посмотрел вслед офицерам:
– Ну, держись теперь! Припомнится!
Все стояли вокруг Ильи Федоровича и смотрели на его перекосившееся от гнева лицо.
– Ну что ж, – сказал Илья Федорович, – молодцы те, кто винтовки взял. Так и надо.
Глава XVI
НЕЗАРЫТАЯ МОГИЛА
Гудок надрывался, голосил. Струя белого пара билась в воздухе над длинным железнодорожным депо. Но масте­ровые в этот день на работу не вышли.
Они проходили мимо депо и сворачивали на вторую линию поселка, к дому, где жил Леонтий Лаврентьевич.
Вся улица у низенького домика, крытого старой соломой, была набита мастеровыми, поселковыми и станични­ками.
Я, Андрей и Васька протиснулись за Ильей Федорови­чем во двор.
Илья Федорович держал обеими руками большой ме­таллический венок, который деповские сделали в мастер­ских. Жестяные листья венка дрожали и звенели.
Толпа расступилась, и мы прошли в комнату. Леонтий Лаврентьевич лежал в некрашеном гробу, наспех сколо­ченном мастеровыми. Его крутой подбородок и впалые щеки обросли белой щетиной, грудь была плоская, как доска.
Мы постояли молча несколько минут. Потом Илья Фе­дорович положил в ноги покойнику венок, поправил склад­ки на простыне и негромко сказал:
– Ну, взяли.
Четыре крепких молодых парня перекинули через плечи белые полотенца, подняли с табуретов гроб и понесли. Следом двинулась толпа. Две женщины вели жену Леонтия Лаврентьевича. Она всхлипывала и вытирала слезы плат­ком, свернутым в комочек.
Впереди шел Илья Федорович и нес на голове крышку от гроба.
Вместе со всеми мастеровыми весь наш отряд шагал за гробом. Вдруг Васька толкнул меня локтем и тихо ска­зал:
– Вон Порфирий!
Я вытянул шею. Рядом с моим отцом шел Порфирий в своем брезентовом плаще с капюшоном и что-то шептал отцу на ухо.
Ворота кладбища были широко открыты.
Гроб пронесли по узенькой тропинке между старыми, покосившимися вправо и влево крестами и поставили у не­глубокой ямы.
Илья Федорович стал на кучу земли у самой ямы и, глядя себе под ноги, медленно заговорил:
– Товарищи, белые убили нашего мастерового…
Больше он не сказал ни слова и заплакал. Тогда из толпы вышел Порфирий. Он взобрался на соседнюю моги­лу и спокойно начал:
– Братья казаки и мастеровые! Бьют нас офицеры, вешают шкуринцы, расстреливают дроздовцы. За что погиб человек? Разве он преступление какое совершил? Товари­щи, если мы молчать будем…
В это время за оградой послышался дробный топот, и в ворота кладбища влетели конные казаки. Они скакали через насыпи и ограды прямо к открытой могиле. Тут они врезались в толпу и стали направо и налево стегать нагай­ками с размаху по чему попало – по плечам, по спинам, по лицам.
Все бросились бежать.
Андрей, Васька и я пустились напрямик через выгон в поселок
На бегу Васька хватал куски желтой глинистой зем­ли и. не оборачиваясь, швырял через плечо.
Вдруг сзади на кладбище послышался треск досок. Я оглянулся. Это лошади раздавили гроб.
Когда мы с Васькой были уже дома, прибежали Илья Федорович и мой отец. Илья Федорович стер рукавом кровь, сочившуюся из рассеченной губы, и чуть слышно сказал:
– Ну, Леонтия теперь никто не забудет. Памятник ему нынче казаки поставили.
Глава XVII
САПОГИ ПОД РАСПИСКУ
Дня через три-четыре после похорон Леонтия Лаврен­тьевича Андрей поздно засиделся у нас и остался ночевать.
Вечером я, Васька и Андрей примостились на крыльце и разглядывали на небе звезды. Мы высматривали Боль­шую Медведицу. Андрей, вытянув руку, показывал на небе ковш, но я, как ни старался, не мог его разглядеть. Тогда Андрей взял мою руку и стал водить ею по воздуху.
– Вот дерево – видишь? Сбоку труба – видишь! Так ты смотри между деревом и трубой. Ну вот. Теперь веди руку вверх. Видишь?
Я молчал.
– Видишь ковш? – снова спросил Андрей.
– Ничего, Андрюша, не вижу.
Андрей разозлился и опять ткнул моим пальцем вверх. В это время калитка скрипнула, и во двор, осторожно сту­пая, вошел какой-то парень. Он остановился посреди дво­ра и тихо позвал:
– Гришка… Андрей…
– Сенька!.. – так и задохнулся Андрей и вскочил на ноги. – Откуда?
– От наших, через фронт ходил, – сказал Сенька.
Мы даже рты разинули.
– А мы думали, тебя убили давно, – сказал Васька.
– Нет, жив покуда.
– А отца нашел? – спросил Андрей.
– Нашел. В Курсавке он.
– А у нас тут что делается! – громко зашептал Вась­ка. – Делов целые горы. Идем за погреб, там разговари­вать будем.
Мы пошли за погреб. Васька все время забегал вперед, ощупывал Сенькины карманы, отворачивал полы его пид­жака.
– Да что ты меня рассматриваешь, словно куклу фар­форовую?
– Тоже, загордился! Посмотреть нельзя? Да? – сказал Васька.
– Да чего ты ищешь-то?
– Маузер смотрю или бомбы там…
– Ну, смотри, смотри, – басом сказал Семен. – Все равно – ничего не видно. Темнота, хоть глаз коли.
Мы уселись на скамеечке. Андрей чиркнул спичкой. Пока она горела, мы рассматривали Семена.
Семен стал как будто больше и шире в плечах. Лицо у него погрубело и обветрилось. Он был в пиджаке, сши­том из солдатской шинели, в ватных штанах и здоровенных красноармейских сапогах.
– Ты где же сапоги такие достал?
– Выдали. В Красной Армии.
– Как выдали? – удивился Андрей.
– Да так! Под расписку. Покуда сношу.
Семен вытащил из кармана красноармейскую махорку. Мы закурили.
– Махорку тебе тоже в Красной Армии выдали? – спросил я.
– И махорку. Там всем красноармейцам по две пачки дают.
– Да ты разве красноармеец?
– Мы вместе с отцом служили. Я, брат, и на броневи­ке был.
– На броневике?
– Ну да.
– Да говори толком, по порядку все, – не утерпел я. Сенька уселся на камне поудобнее, откинул полы пид­жака и стал рассказывать:
– Помните, вы меня на станции встретили? Казаки меня тогда сцапали и домой потащили. Ну вот, поколесил я с ними по всему поселку… А потом, нечего делать, домой привел. Мать плачет. Надька, Катька пищат. А казаки ме­ня лупят. Вот пощупай.
Мы все по очереди пощупали длинный рубец над ухом у Сеньки.
– Ну, а потом что было? – спросил Васька.
– А потом перестали бить. Перевернули весь дом вверх дном и ушли. Ну, я и решил. Дай, думаю, я вам покажу – к отцу уйду. И ушел. Сперва вышел на Бондаренкову будку, потом свернул влево. По балке шел. Ноче­вал у путевого сторожа. Так, мол, и так, говорю, дядя, пусти ночевать. Он пустил. А сам всю ночь посматривал, сплю я или не сплю. А мне что ж? Я спал по совести. Утром он у меня спрашивает: чей да как, да куда идешь? Иду, говорю, к своему отцу. Отец мой тоже путевой сто­рож, как ты, только служит он за Курсавкой, на четыреста тридцать четвертой версте. А я, говорю, учился в Невинке и вот теперь домой попасть хочу, потому что с голоду сдыхаю. Он меня верст шесть сам проводил. Про­шли вместе будочные посты, а дальше я один пошел.
– И никто тебя не зацапал? – спросил я.
– Нет. Я, брат, теперь дорогу знаю. Так вот, пришел я в Курсавку и первым долгом на станции на отца своего наткнулся. А он, как увидел меня, даже руками замахал.
«Сенька, – говорит, – как же это так? Ты, кажется, до­ма оставался, а теперь здесь стоишь перед моими глаза­ми».
«Оставаться-то оставался, – говорю я, – да только те­перь нельзя дома оставаться. Разоряют наших всех, уби­вают почем зря».
Отец повел меня к себе, а по дороге все расспрашива­ет про Невинку, про домашних, про мастерские. А я смот­рю на него, ребята, и все думаю: «Вот кабы он меня в красноармейцы определил!» Отец мой, видно, догадался. «Так ты что ж, – говорит, – в красноармейцы записываться пришел?» – «Ну да», – говорю я. Он так и покатился со смеху. А я смотрю, как у него тиликаются на поясе две бомбы металлические, и соображаю: «Были бы у меня в руках такие штучки, когда казаки пьяные меня по голове стукали, я б их с потрохами перемешал». У отца моего, ребята, карабин новенький и наган в кобуре.
Ну, вот. Дошли мы с отцом до водокачки, смотрю – дядя Саббутин идет.
«Эй, ты, – говорит Саббутин, – откуда такой мазаный?»
«Из дому», – говорю.
«А дом, – говорит, – как поживает?»
«Ничего, держится».
«Ну, а как там Андрей?» – спрашивает.
Андрей даже подпрыгнул.
– Про меня спрашивал? – крикнул он.
– Про тебя, – сказал Семен.
– А про меня спрашивал? – спросил я.
– И про тебя спрашивал.
– А еще про кого? – спросил Васька.
– А больше, кажется, ни про кого. Нет, вру, про ин­женера еще нашего спрашивал.
– Это про Ивана Васильевича? – сказал Андрей.
– Да. Про Ваньку.
– Какой же он, дядя Саббутин! Про меня и позабыл, – грустно сказал Васька. – А ведь я с ним сколько раз раз­говаривал! Сколько раз у него был!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27