История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Толомеи стоял перед братьями Крессэ, ссутулившись, потупив взор, в позе человека, убитого судьбой.
— И трус к тому же, — продолжал он. — Трус, как ни стыдно мне в этом признаваться, мессиры. Не посмел явиться мне на глаза и сразу же удрал в Сиену. Сейчас он должен быть уже далеко. Ну что же, друзья мои, мы с вами предпримем?
Слова эти банкир проговорил доверительным тоном, будто полностью полагался на суд братьев Крессэ, чуть ли не требовал от них совета. Братья переглянулись. По-разному рисовалась им встреча с обидчиком, но уж этого они никак не могли себе представить.
Толомеи наблюдал за незваными гостями сквозь прижмуренные веки левого, обычно плотно прикрытого глаза. «Ну вот и прекрасно, — думал он, — они у меня в руках и не опасны, теперь самое главное — найти способ отправить их домой, не израсходовав ни гроша».
Внезапно он выпрямил свой согбенный стан.
— Да, я лишу его наследства! Слышите, лишу его наследства! Ты от меня, несчастный, гроша ломаного не получишь! — гремел он, тыча рукой куда-то вбок, где, по его соображениям, должна была находиться Сиена. — Ни гроша! Никогда! Все оставлю на бедных и на монастыри! А если он, голубчик, попадется мне на пути, я тут же его предам в руки правосудия. Увы! Увы, — добавил он плачущим голосом, — король скончался!
Братьям пришлось чуть ли не утешать своего обидчика.
А Толомеи решил, что они уже достаточно подготовлены и настала пора их образумить. Он принимал все их жалобы, соглашался со всеми их упреками, больше того, сам забегал вперед. Но теперь-то что делать? К чему затевать процесс: это накладно, особенно для людей небогатых, да еще когда преступник находится вне досягаемости и через неделю будет уже за рубежами Франции! Разве таким способом восстановишь честное имя их сестры? Скандал только повредит семейству Крессэ. Толомеи согласен еще раз пойти на жертвы. Он попытается исправить совершенное злодеяние; у него высокие и могущественные покровители; он дружен с его высочеством Валуа, который, по всей видимости, будет назначен регентом, и с мессиром де Бувиллем он тоже в самых наилучших отношениях… Общими усилиями подыщут какое-нибудь укромное местечко, где Мари втайне произведет на свет дитя, зачатое во грехе, — словом, все постараются устроить. Временно ее можно будет поместить в монастыре, и пусть она вдалеке от чужих взоров кается в содеянном. Пусть положатся на него, на Толомеи! Разве он не дал достаточных доказательств своего великодушия сеньорам де Крессэ, отсрочив их долг в сумме трехсот ливров.
— Стоило мне захотеть — и ваш замок уже два года назад перешел бы ко мне. А я захотел? Нет. Вот видите.
Братья Крессэ, и без того уже сбитые с толку, смекнули, что банкир, обращаясь к ним с чисто родительскими увещеваниями, в действительности грозит им.
— Итак, условимся, я от вас ничего не требую, — добавил он.
Но поскольку дело это подсудное, замять его нелегко, а судьи вряд ли благосклонно взглянут на то, что братья согласились принять от Гуччо столько благодеяний.
В сущности, они славные малые; сейчас они тихохонько отправятся в харчевню и, плотно поужинав, лягут спать — конечно, все расходы по их содержанию берет на себя Толомеи — и пусть ждут, пока он все не устроит наилучшим для них образом. Он надеется, что вскоре сумеет сообщить им добрые вести.
Пьер и Жан де Крессэ сдались на уговоры банкира и чуть ли не растроганно пожали ему на прощание руку.
Дождавшись их ухода, Толомеи тяжело опустился в кресло. Он чувствовал себя окончательно разбитым.
«Господи, хоть бы король и в самом деле умер», — прошептал он. Ибо, когда Толомеи уходил из Венсеннского дворца, король Людовик X еще дышал; впрочем, ясно было — жить королю осталось недолго.
11. КТО БУДЕТ РЕГЕНТОМ
Людовик X Сварливый испустил дух сразу же после полуночи.
Впервые за триста двадцать девять лет король Франции умирал, не оставив наследника мужеска пола, которому по традиции можно было бы передать корону.
Его высочество Карл Валу а, обычно столь рьяно бравшийся за хлопоты, связанные с официальными придворными обрядами, будь то крестины или похороны, проявил полнейшее равнодушие касательно погребения своего племянника.
Он призвал к себе первого камергера Матье де Три и ограничился кратким распоряжением:
— Все должно быть сделано, как в прошлый раз!
Его терзали иные заботы. Утром он наспех собрал Совет, но не в Венсенне, где пришлось бы приглашать королеву Клеменцию, а в Париже, во дворце Ситэ.
— Пусть паша дражайшая племянница выплачет свое горе, — заявил он, — а мы в свою очередь постараемся не повредить бесценной ноше, которую носит она под сердцем.
Было решено, что королеву будет представлять Бувилль. Все знали его как человека покладистого, отчасти тяжелодума и поэтому не опасались с его стороны никакого подвоха.
Совет, собранный Карлом Валуа, походил одновременно и на семейное сборище, и на совет государственных мужей. Кроме Бувилля, присутствовали Карл де ла Марш, брат покойного короля, Луи Клермонский, Робер Артуа, Филипп Валуа, которого пригласили по настоянию отца, канцлер де Морнэ и Жан де Мариньи, архиепископ Санский и Парижский, ибо весьма полезно заручиться поддержкой высшего духовенства, а Жан де Мариньи связан с кланом Валуа.
Нельзя было также не пригласить на совет графиню Маго, которая, как и Карл Валуа, являлась единственным пэром Франции, находившимся в данное время в Париже.
Людовик д'Эвре, которого Валуа постарался как можно дольше не извещать о болезни их племянника, прибыл только сегодня утром из Нормандии; лицо его осунулось, и он то и дело проводил ладонью по глазам.
Обратившись к Маго, он заявил:
— Весьма сожалею, что здесь нет Филиппа.
Карл Валуа уселся в королевское кресло на верхнем конце стола. Как ни пытался он напустить на себя скорбный вид, чувствовалось, что ему приятно восседать выше всех.
— Брат мой, мой племянник, мадам, мессиры, — начал он, — мы собрались здесь, сраженные печалью, дабы решить вопросы, не терпящие отлагательств: нам предстоит выбрать хранителей чрева, кои обязаны будут от нашего имени оберегать беременность королевы Клеменции, а также назначить правителя государства, ибо на должно быть перерыва в выполнении королевской власти. Прошу вашего совета.
Он говорил уже как настоящий владыка. Его тон и повадки пришлись не совсем по душе графу д'Эвре.
«Бедняге Карлу решительно всегда не хватало, да и сейчас не хватает деликатности и здравого смысла, — подумал он. — До сих пор — это в его-то годы! — он полагает, что вся сила авторитета — в королевском венце, меж тем как самое главное не венец, а голова, на которую он возложен…»
Граф не мог простить брату ни «грязевого похода», ни прочих его пагубных советов, принесших печальную славу недолгому царствованию Людовика.
Так как Карл Валуа, не дожидаясь ответа, начал развивать свою мысль и, умышленно связывая оба вопроса, предложил, чтобы хранителей чрева назначил сам регент, граф д'Эвре прервал его:
— Если вы, брат мой, пригласили нас сюда, чтобы мы молча слушали ваши речи, то мы с таким же успехом могли бы сидеть дома. Соблаговолите же выслушать вас, поскольку нам есть что сказать!.. Выбор регента — это одно дело, которое уже имело прецеденты, и зависит оно от воли Совета пэров. Выбор хранителя чрева — другой вопрос, и мы можем решить его немедля.
— Имеете вы кого-нибудь в виду? — спросил Карл Валуа.
Д'Эвре провел ладонью по глазам:
— Нет, мессиры, я никого в виду не имею. Я лишь думаю, что мы должны назвать людей с безупречным прошлым, достаточно зрелых, которые уже дали доказательства, и немаловажные, своей честности и преданности нашему семейству.
Он говорил, и глаза всех присутствующих обратились к Бувиллю, сидевшему в нижнем конце стола.
— Следовало бы, конечно, назначить человека вроде сенешаля де Жуанвилль, — продолжал Людовик д'Эвре, — если бы преклонный возраст — а, как известно, ему скоро минет сто лет — не отяготил его недугами… Но, как я вижу, все взоры устремлены на мессира Бувилля, который был первым камергером при государе, нашем брате, служил ему верой и правдой и достоин всяческих похвал. Ныне он представляет молодую королеву Клеменцию. По моему разумению, лучшего выбора сделать нельзя.
Толстяк Бувилль в замешательстве потупил голову. Такова уж привилегия человека посредственного — самые разнообразные люди единодушно сходятся на его имени. Никто не опасался Бувилля, да и обязанность хранителя чрева — обязанность чисто юридического характера — имела, по мнению Валуа, второстепенное значение. Предложение д'Эвре было встречено всеобщим одобрением.
Бувилль поднялся, черты его лица выдавали неодолимое волнение. Наконец-то его сорокалетнее служение престолу получило признание.
— Великая честь для меня, даже слишком великая честь, мессиры, — заговорил он. — Даю клятву зорко охранять чрево королевы Клеменции, защищать ее против всяких нападок и покушений ценою собственной жизни. Но поскольку его высочество д'Эвре назвал здесь мессира де Жуанвилль, мне хотелось бы, чтобы его имя было названо рядом с моим, а если он не в силах, то имя его сына, дабы дух Людовика Святого… дабы дух его в лице его слуги тоже охранял королеву… равно как и дух короля Филиппа, моего господина, в лице моем — его слуги.
Никогда в жизни Бувилль не произносил на Совете столь длинной речи, и выразить все эти тонкие мысли оказалось нелегко. Особенно неясен получился конец фразы, но присутствующие поняли, что именно он хотел сказать, и одобрили его намерения, а граф д'Эвре от души поблагодарил бывшего камергера.
— А теперь, — повысил голос Карл Валуа, — можно приступить к выбору регента.
Но его снова прервали, на сей раз прервал Бувилль, поднявшийся с места:
— Разрешите, ваше высочество…
— В чем дело, Бувилль? — благодушно осведомился Валуа.
— Прежде всего, ваше высочество, я вынужден покорнейше просить вас покинуть занимаемое вами место, ибо это кресло предназначается королю, а ныне нет у нас иного короля, кроме того, которого носит в своем чреве королева Клеменция.
Воцарилось неловкое молчание, и залу вдруг наполнил перезвон, стоявший над Парижем.
Валуа метнул на Бувилля свирепый взгляд, однако понял, что следует покориться, и даже сделал вид, что покоряется охотно.
«Дурак дураком и останется, — думал он, пересаживаясь на другое место,
— и зря ему оказывали доверие, До чего только дурак не додумается!»
Бувилль обошел вокруг стола, пододвинул к нему табуретку и сел, скрестив на груди руки в позе верного стража, справа от пустого кресла, ныне являвшегося объектом стольких вожделений.
Нагнувшись к Роберу Артуа, Карл Валуа шепнул ему что-то на ухо, и, тот сразу же поднялся с места и взял слово: ясно, что между ними существовал сговор насчет дальнейших действий.
Робер произнес для вида две-три вступительные фразы, которые лишь с натяжкой можно было назвать любезными. Смысл их сводился примерно к следующему: «Хватит глупить, пора перейти к делу». Затем как нечто само собой разумеющееся он предложил доверить регентство Карлу Валуа.
— На скаку коней не меняют, — изрек он.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36