История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Никогда еще дорога от Нофля до замка Крессэ не казалась Мари такой короткой. «Приезжает… приезжает… приезжает, — перепрыгивая через колеи, твердила она про себя, словно припев. — Он приезжает, он меня любит, и скоро мы поженимся. И он будет хозяином Нофля». Корзинка с припасами стала вдруг совсем невесомой.
Во дворе усадьбы Крессэ она встретила своего брата Пьера.
— Приезжает! — крикнула Мари, бросившись ему на шею.
— Кто приезжает? — ошалело осведомился Пьер, высокий крепкий малый.
Впервые за много месяцев он видел, что его сестра радуется от души.
— Гуччо приезжает!
— Вот это добрая новость! — воскликнул Пьер де Крессэ. — Он славный парень, и я с удовольствием вновь увижу его у нас.
— Он будет жить в Нофле, дядя отдал ему их контору. А потом…
Мари запнулась, но, не в силах дольше скрывать свою тайну, привстала на цыпочки и, прижавшись к небритой щеке брата, прошептала:
— Он будет просить моей руки.
— Вот те на! — отозвался Пьер. — Откуда ты это взяла?
— Ниоткуда не взяла, я знаю… знаю… знаю…
Привлеченный их разговором, Жан де Крессэ, старший брат, вышел из конюшни, где он как раз чистил своего коня. В руках он держал пучок соломы.
— Как, похоже, что из Парижа прибывает наш зятек, — обратился к нему младший Крессэ.
— Какой еще зятек? Чей зятек?
— Как какой? Наша сестрица нашла себе супруга!
— Что ж, хорошее дело! — отозвался Жан.
Он тоже решил принять участие в игре и благодушно поддерживал разговор, казавшийся ему просто ребяческой шуткой.
— А как же зовется, — продолжал он, — сей высокородный барон, которому не терпится войти во владение нашими обвалившимися башнями и нашим достоянием, сиречь нашими долгами? Хочу надеяться, сестрица, что он по крайней мере богат, ибо как раз это-то нам и требуется.
— О да, он богат, — ответила Мари. — Это же Гуччо Бальони.
Но, поймав взгляд старшего брата, она поняла, что готовится драма. Ей вдруг стало холодно, и в ушах у нее зазвенело.
Жан де Крессэ, правда, еще старался обратить дело в шутку, но в голосе его послышались строгие нотки. Он захотел узнать, на основании чего, в сущности, сестра говорит о близкой перемене в своей судьбе. Испытывает ли она к Гуччо особую склонность? Вела ли она с ним беседы, выходящие из рамок благопристойности? Не писал ли он ей тайком от их семьи?
На каждый из этих вопросов Мари отвечала «нет», но смятение ее росло с каждой минутой. Пьер тоже почувствовал себя не совсем ловко. «Эх, и свалял же я дурака, — думал он, — лучше бы было промолчать».
Все трое, не обменявшись ни словом, вошли в зал, где их мать мадам Элиабель сидела возле очага за прялкой. В последние месяцы почтенная владелица замка вновь приобрела присущую ей пышность форм, чему немало способствовали припасы, которые со времени прошлогодней голодовки по распоряжению Гуччо доставляла Мари.
— Подымись в свою комнату, — приказал Жан де Крессэ сестре.
В качестве старшего брата он заменял главу семьи, и Мари беспрекословно ему повиновалась.
Когда на верхнем этаже хлопнула дверь, Жан рассказал матери о том, что только что стало ему известно.
— Да ты уверен ли, сынок? Возможно ли это? — воскликнула та. — Кому же это может прийти в голову мысль, что девушка нашего круга, предки которой уже в течение трех веков были рыцарями, пойдет за ломбардца? Я уверена, что этот самый Гуччо — впрочем, весьма миленький мальчик и держится он с достоинством, — уверена, повторяю, что он даже не помышляет об этом.
— Не знаю, матушка, помышляет или нет, — отозвался Жан. — Знаю только, что Мари помышляет, даже очень.
Пухлые щеки мадам Элиабель залил румянец.
— Эта девчонка невесть что забрала себе в голову, — проговорила она. — Если этот молодой человек навещал нас и неоднократно доказывал нам свою дружбу, то, полагаю, действовал он так скорее ради вашей матери, чем ради вашей сестры. О, конечно, все это вполне благопристойно, — поспешила она добавить, — и никогда ни одно слово, могущее оскорбить мою женскую честь, не сорвалось с его губ. Но женщина всегда догадается об отношении к ней, и я сразу же поняла, что он заинтересован мной.
При этих словах почтенная дама выпрямилась на стуле и выпятила свою мощную грудь.
— Я не желаю подвергать ваши слова сомнению, — отозвался Жан де Крессэ,
— однако, матушка, я не совсем уверен в вашей правоте. Вспомните-ка, что в последний приезд Гуччо мы несколько раз оставляли его наедине с Мари, когда она, казалось, была так больна, а с тех пор, смотрите, как она поправилась.
— Возможно, потому, что с того времени она начала есть досыта, да и мы тоже, — заметил Пьер.
— Верно, но прошу учесть, что мы получали сведения о Гуччо только от Мари — путешествие в Италию, перелом ноги и прочее. Ведь почему-то именно Мари сообщал Рикар все эти новости, а не нам. А как она настаивала, чтобы самой ходить в Нофль, за припасами! Поверьте мне, здесь кроется какая-то хитрость, которую мы с вами проморгали.
Мадам Элиабель отодвинула прялку, смахнула с юбки приставшие шерстинки и, поднявшись со стула, заявила оскорбленным тоном:
— И впрямь, со стороны этого желторотого юнца большая подлость пользоваться своим богатством, неизвестно как нажитым, чтобы совратить мою дочь, и он еще смеет воображать, что за несчастный кусок сала и штуку материи можно купить согласие нашей семьи, когда за одну честь называться нашим другом надо платить, и платить.
Пьер де Крессэ единственный в семье умел рассуждать здраво. Был он человек простой, честный и без предрассудков. Подобная неблагодарность, помноженная на пустое тщеславие, выводила его из себя. «Они просто завидуют Мари, каждый по-своему, а завидуют», — подумал он, переводя взгляд с матери на брата, которые взаимно распаляли друг друга.
— Вы оба, верно, забыли, — вслух произнес он, — что до сих пор должны его дяде триста ливров, которых он с нас пока не требует, равно как и проценты, а они продолжают нарастать. И если прево Портфрюи не арестовал нас и не прогнал отсюда, то и этим мы обязаны только Гуччо. И вспомните-ка, что лишь благодаря провизии, доставляемой по его приказу, за которую с нас, кстати сказать, не берут ни гроша, мы избежали голодной смерти. Прежде чем его гнать, подумайте лучше, чем бы ему отплатить за все добро. Гуччо богат и с годами будет еще богаче. У него сильные покровители, и если он приглянулся даже самому королю Франции, который направил его вместе с посольством в Неаполь за новой королевой, то пристало ли нам так чиниться.
Жан пожал плечами.
— А кто нам все это рассказывал — опять-таки Мари, — заметил он. — Послали его как купца, чтобы он там торговался.
— И пускай король посылает его в Неаполь, а дочку свою он за него небось не выдаст! — воскликнула мадам Элиабель.
— Насколько я знаю, матушка, Мари не королевская дочка, — возразил Пьер. — Конечно, она красавица…
— Я не продам сестру за деньги! — заорал Жан де Крессэ.
Одна надбровная дуга выступала у него сильнее другой, и в гневе асимметричность черт становилась особенно заметной.
— Не продашь, а подыщешь ей какого-нибудь старикашку, и тебя не будет оскорблять, что он богат, при том условии, конечно, если он носит шпоры на своих подагрических ножках. Если она любит Гуччо, то какая же это продажа? Знатное происхождение! Ба, нас с тобой, слава богу, двое, и мы уж как-нибудь постоим за себя в этом отношении. Заявляю вам, я лично смотрю на этот брак благосклонно.
— Значит, ты будешь смотреть благосклонно, как твоя сестра поселится в Нофле, в нашем ленном владении, и будет торчать за прилавком, отвешивая серебро и торгуя пряностями? Ты бредишь, Пьер, и я диву даюсь, откуда это в тебе так мало уважения к нашему семейству, — воскликнула мадам Элиабель.
— Во всяком случае, пока я жива, никогда я не соглашусь на этот неравный брак, да и твой брат тоже. Верно ведь, Жан?
— Конечно, матушка, хватит нам спорить, и прошу тебя, Пьер, никогда не заводи таких разговоров.
— Ладно, ладно, ты ведь старший, поступай, как считаешь нужным, — ответил Пьер.
— Ломбардец! Ломбардец! — причитала мадам Элиабель. — Приезжает Гуччо, говоришь? Тогда предоставьте действовать мне, дети мои. Мы не можем закрыть перед ним дверей, мы ведь стольким ему обязаны, да и долга пока не уплатили. Что ж, мы его хорошо примем, даже очень хорошо, но, если он станет хитрить, если у него столь коварные намерения, я отплачу, я отобью у него охоту появляться в наших краях, ручаюсь вам.
2. МАДАМ ЭЛИАБЕЛЬ ПРИНИМАЕТ ГОСТЯ
На заре следующего дня лихорадка, охватившая контору в Нофле, казалось, перекинулась в замок Крессэ. Мадам Элиабель загоняла служанку и вызвала шестерых соседей-крестьян для поденной работы. На мытье полов не пожалели воды, расставили столы, словно готовилась свадьба, по обеим сторонам камина сложили охапки дров; конюшню застлали свежей соломой, подмели двор березовой метлой, а в кухне на вертеле уже жарились целиком барашек и молодой кабан, в печь посадили пироги; и по деревне прошел слух, что Крессэ готовится к встрече королевского посланца.
Воздух был морозный, легкий, и скупое январское солнце играло на голых ветвях, роняя в дорожные лужи капельки света.
Гуччо, в плаще, подбитом дорогим мехом, в широком зеленом капюшоне, кончик которого свисал ему на плечо, приехал ближе к полудню верхом на прекрасном сытом гнедом коне в наборной сбруе. За ним следовал слуга, тоже верхом на лошади, и за версту чувствовалось, что едет человек богатый.
Мадам Элиабель и оба ее сына вышли навстречу гостю в праздничных одеждах и буквально очаровали его своим приемом. Во всем ему виделись добрые предзнаменования — и в богатом убранстве стола, и в усердии слуг, и в нежных объятиях мадам Элиабель, и во всеобщей радости при встрече. Само собой разумеется, Мари посвятила семью в их замыслы, и, конечно, все теперь радуются. Здесь знают, зачем он явился, и обращаются с ним уже как с женихом. Один только Пьер де Крессэ казался смущенным.
— Добрые мои друзья, — воскликнул Гуччо, — как же я рад вновь с вами увидеться! Но не стоило входить ради меня в такие расходы. Обращайтесь со мной, как с родным.
Слова эти не понравились Жану, который обменялся с матерью многозначительным взглядом.
За время разлуки Гуччо сильно переменился внешне. Правда, после неудачного падения он слегка приволакивал правую ногу, но это придавало его походке какое-то высокомерное изящество. За те месяцы, что он провалялся в больнице, он повзрослел, как сразу взрослеют юноши, он даже вырос чуть ли не на целый фут, черты стали резче, а лицо обрело серьезное, более строгое выражение — естественный след тяжелых физических страданий. Он вышел из юношеского возраста и приобрел облик мужчины.
Ничего не потеряв из былой самоуверенности, даже, напротив, укрепившись в ней, Гуччо теперь без особых стараний со своей стороны внушал к себе уважение. Его французская речь стала чище: меньше чувствовался итальянский акцент, говорил он медленнее, чем прежде, хотя не избавился от привычки жестикулировать при разговоре.
Гуччо оглядывал стены замка с таким видом, словно уже стал его хозяином.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36