История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Было что-то в лице Освальда, взгляд в объектив камеры перед тем, как в него выстрелили. Этот взгляд помещал его среди телезрителей, среди нас всех, сидящих дома без сна. Этот взгляд – способ поведать нам, что он знает, кто мы и что чувствуем, что он перенес наше восприятие и толкование в свое ощущение этого преступления. Что-то было в этом взгляде, некое скрытое сообщение, очень краткое, но глубоко проникающее, некая связь, едва не стертая вспышкой, она говорит нам, что он вне происходящего, и смотрит вместе с нами. Вот что не давало Берил выйти из комнаты, а еще ощущение, что прятаться – это трусость.
На документальной пленке он комментирует ситуацию с самого начала съемок. Затем в него стреляют, снова и снова, и в его взгляде появляется другой уровень знания. Но мы уже стали частью его смерти.
Запись крутили до утра. Берил сидела в комнате и смотрела. Телефон зазвонил в двадцатый раз. Она не пошевелилась. Лицо Освальда исказилось от боли. Она не отвечала на звонки в эти особенно холодные выходные.
25 ноября
Дорога поворачивала и шла вверх через кладбище, мимо дубов и вязов, над заросшей травой топью, вдоль которой стояли могильные камни. По дороге с неуместной торжественностью медленно ехали две пыльные полицейские машины без сопровождающих. Наверху они остановились у славной часовни из песчаника, чтобы скорбящие организованно погоревали. Но сразу стало ясно, что здесь что-то не так. Из машин выбрались члены семьи, с ними люди из Секретной службы, и кладбищенский персонал собрался у сводчатого входа, держась с суровым достоинством, с каким младшие служащие исполняют презренный долг. Поднялся восточный ветер, продувая промышленные прерии между Далласом и Форт-Уортом. Маргарита Освальд стояла у часовни в черной одежде и очках в черной оправе, держа на руках новорожденную внучку, появление которой от нее скрыли, и в лице читалась беспомощная боль. Потому что кто-то отменил службу. Кто-то приказал, чтобы тело вынесли из часовни. Часовня оказалась пуста. Тела там не было.
Обзвонили многих священников, лютеранских служителей Бога, но никто не желал молиться за Ли Харви Освальда. Вот почему, ваша честь, они так поспешно закопали моего мальчика. Роберт горько плакал, пытался заставить их вернуть тело Ли в часовню и провести короткую службу, пусть побудет в святом месте. Потом вмешалась я и сказала: «Что ж, если Ли заблудшая овца и поэтому вы не пускаете его в церковь, то для чего же тогда церковь? Праведникам церковь не нужна. А его назвали убийцей. Церковь нужна именно убийцам. Разве не этому учит Иисус?» Они так торопились похоронить Ли, что забыли известить носильщиков, и газетчики сами взялись нести гроб до могилы. У меня есть много историй, ваша честь. Таких, которых вы наверняка не знаете. Я все-таки мать.
Облака побежали по небу. Деревянный гроб лежал на похоронных дрогах у могильной ямы, внизу – бетонный склеп, чтобы не добрались вандалы, на тысячу лет спокойствия. Члены семьи разместились на неровных металлических стульях под выцветшим навесом. Роберт Освальд сел между вдовой и матерью, каждая держала на руках одну из девочек. Репортеров отогнали к дальнему краю. Не разрешили прийти ни друзьям, ни доброжелателям, хотя никто и не требовал своего присутствия. Вокруг навеса стояли люди из Секретной службы и полицейские в форме, многие скрестили руки на груди, переминаются с ноги на ногу, а вдоль кладбищенской ограды выстроились вооруженные охранники. Среди репортеров ходила шутка, что Форт-Уорт позаботился о мертвом Освальде лучше, чем Даллас о живом. Роберт старался не сорваться снова. Он был человеком искренним, с темными бровями, аккуратной стрижкой, торговый распорядитель, работяга, казался старше и ответственнее любого тридцатидевятилетнего человека до самой Тексарканы, как будто прогулы младшего брата, дезертирство, позорное увольнение из армии, потеря работы, все это вместе связало его по рукам и ногам на всю жизнь.
Ваша честь, я не могу изложить истину простыми «да» или «нет». Я расскажу историю. Этого мальчика дразнили другие дети. Вечно рваные рубашки и кровь из носа. Послушайте меня. Я напишу книги о жизни Ли Харви Освальда. У меня есть важная информация по данному делу. Обо мне говорят по всему миру. Я выбивалась из сил, с мизерными деньгами растила сыновей, а теперь обо мне и по телевизору, и в иностранных газетах, но где же средства на приличные похороны? Есть истории между строк, ваша честь. Ли собирал марки в книге и сам учился играть в шахматы за кухонным столом, и его послали в Россию шпионить. Я возьму фотоаппарат и сделаю его биографию в снимках, там будут дома и квартиры, где он жил. Расскажу, как я работала в нескольких местах, чтобы прокормить моих мальчиков, и доработала до патронажной сестры. Я знаю, что такое болезнь. Что такое маленькая зарплата. Мне платили девять долларов в день, я жила по месту работы, занятость двадцать четыре часа. Я три дня не снимала рабочей одежды, перебегала из отеля в отель вместе с тайной полицией из разных отделений, с журналистами из «Лайф», переводчиком, фотографом, русской невесткой и двумя больными детьми. Марина целый день стоит и курит. Я в рабочей форме, а ей приносят одежду. Повсюду висят пеленки. По телевизору дали сигнал, и в Ли выстрелили. От нас, женщин, это скрыли, а потом, когда ехали на машине в другой отель, что-то передали по радио, и агент сказал: «Не повторять, не повторять». Я спросила: «Это о моем сыне?» Он не ответил. Тогда я сказала: «В моего сына стреляли, да?» И он заговорил в микрофон: «Не повторять, не повторять». Я сказала: «Отвечайте, я должна это знать». «Не повторять, не повторять». Потом это показали по телевизору в номере, но нам с Мариной не дали посмотреть передачу. Агенты посадили нас за телевизор, а сами столпились у экрана и смотрели. Телевизор стоял к нам задом. Пятнадцать или восемнадцать человек собрались с другой стороны и смотрели. Принесли нам кофе и смотрели.
Я пережила смерть, и это тяжело.
Я настаиваю на расследовании этого дела и представляю свои данные. Но я не могу ужать их в одно простое утверждение. Когда ему было два года, я пришла домой и обнаружила у него на ногах красные полосы. Это миссис Роуч с Полин-стрит выпорола его. Потом я отдала его в приют, и он спал вместе с братьями в большой длинной спальне, где сотня мальчиков и ряды коек. К десяти годам он сменил шесть школ. Начнут исследовать, в какой среде он вырос, мы ведь переезжали из дома в дом. Ваша честь, я жила в разных местах, но у меня всегда было чисто, прибрано, всегда какие-то приятные вещицы, украшения. Мы переехали, чтобы жить семьей. Вот тема моего исследования.
Меня порицают как мать, ваша честь, но я смеюсь, читая всю эту ложь, которую пишут про моего мальчика. Ли рос счастливым. У него была собака. Этот мальчик всего месяц ходил в среднюю школу на Арлингтон-Хайтс, после чего вступил в морскую пехоту, мы тогда жили на Коллинвуд-авеню, и в школьном альбоме есть три его фотографии. Скажите, почему из всех детей выбрали мальчика, который ушел из школы почти сразу, и сделали три его фотографии? Мне говорят: «Не понимаю, к чему вы, миссис Освальд». Не понимаете? Так вот, я к тому, как все это делалось, и будет делаться. Вот в чем суть. Вопрос в том, с каких пор его начали использовать? Он залезал на крыши, смотрел на звезды в бинокль, а его послали в Россию с заданием. Ли Харви Освальд – это больше, чем бросается в глаза. У меня уже украли документы. Кто-то из тайной полиции утащил у меня из дома газетные вырезки. Обо мне говорят по всему миру, а они роются в моих бумагах.
Появился священник, желая сказать несколько слов у гроба. Он был руководителем Церковного совета и не проводил службы уже восемь лет. Но ему хотелось помочь, хоть он и оставил Библию в машине. Сотрудник похоронного бюро открыл гроб, подошла Марина Освальд, поцеловала мужа и надела два кольца ему на руку. Она была в темном платье и светлом пальто, и теперь всхлипывала, дети плакали, люди из службы безопасности переминались с ноги на ногу и смотрели куда-то в небо. Марина поймала себя на мысли: как странно, ведь когда Хрущев приезжал в Минск, где они жили с Ли, там ходили настойчивые слухи о покушении на его жизнь. Если бы Ли выбрали для этого, о нем бы лучше заботились. По крайней мере, русские; они умеют охранять подозреваемых. Эти скупые мгновения у могилы довершили ее одиночество. Остались только сны, в которых долгие годы ей будет не хватать того нежного Алика, каким он был вначале, того, как он играл с Джун Ли, как смотрел на нее часами. Священник произнес: «Господь наш на небесах и в бескрайней вселенной». Она осталась одна с двумя маленькими детьми, под бегущими облаками, бездомная, придавленная горем, живет в мотеле с дюжиной вооруженных людей. Как же такое могло случиться?
Теперь насчет Марины, русской или француженки. Удивительно, насколько лучше она заговорила по-английски после убийства Ли. Удивительно, что она вдруг закурила, хотя при жизни Ли я такого никогда не видела. Я буду выяснять, тот ли человек Марина, за которого себя выдает. У меня есть шестое чувство, ваша честь. Люди отмечали, что оно у меня есть. Если Ли Харви Освальд убил президента, почему я об этом не узнала сразу? Каждая мать прежде всего чувствует такое; когда звонит телефон, она знает, что это ее сын. Почему я не ощутила, что он стоит у окна с ружьем, когда прозвучали выстрелы? Пусть он и был с ружьем, это не значит, что он стрелял. Я возьму фотоаппарат. Я распишу по минутам, что он делал в роковой день. Я готова заниматься этим без конца, потому что есть истории между строк, о которых не знает пресса. Марина говорит по-английски, говорит по-французски. Эта иностранная девушка образованна. Ей приносят вещи. Мне показали статью в газете, где женщина предложила ей жилье. Они хотят, чтобы Марина признала его вину, и тогда ей найдут дом. Роберт все время на стороне тайной полиции. Мы с ним по разные стороны. Сердце рвется от таких кровных связей. Многое забылось, ваша честь. У Ли был велосипед. Была собака. Мальчика, пристегнутого наручником к полицейскому, застрелили. Кому-то заплатили, чтобы он выстрелил по сигналу. По телевизору давали указания, и он туда пришел. Мы тут имеем дело с вопросами морали, и я буду за них бороться. Мой почтовый ящик вскрывают. Со стола пропало три письма. Ли писал из России: «Мне одиноко без книг». В этом письме он благодарит меня за присланные книги. Просит еще. Спрашивает, какие новости на родине. Это письмо пропало. Наше правительство наблюдало за ним годами. Знал ли он вообще, что его используют? Этот вопрос я собираюсь исследовать. Послушайте меня. Я расскажу вам кое-что. Я должна в это вникнуть, ведь я живу во Французском квартале. Он знал наизусть устав Роберта. Любил историю и карты. Вербовщик говорил: «Миссис Освальд, в Японии и в тех местах меньше уровень преступности, чем здесь у нас». Он меня надул. Хотел выманить Ли в шестнадцать лет, до призывного возраста. Его готовили. Уже тогда использовали. Три фотографии в школьном альбоме, а он там всего месяц проучился. Меня спрашивают: «Миссис Освальд, а к чему вы?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74