История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Эта мысль поддерживала Освальда в камере. С ее помощью он продолжал жить.
Чем больше времени он проведет в камере, тем сильнее станет. Все теперь знают, кто он такой. Это заряжало его силой. Очевидно, прекрасное начало, время глубокого погружения в суть дела, самоанализа и воссоздания. Он больше не относился к заключению, как к проклятию на всю жизнь. В этом пространстве он нашел истину. Он вполне сможет прожить в камере наполовину меньшего размера.
Воскресенье утром. Джек начал день со своей обычной суеты. На то, чтобы окружающее обрело очертания, ушло некоторое время. Он выпил грейпфругового сока и зашагал по гостиной. Джордж сидел на диване и читал газету, а Джек ходил взад и вперед, глядя на мир так, словно видел не дальше фута.
– Джек, знаешь, мне трудно выразить словами то, что я вижу на твоем лице, но, по-моему, ты выглядишь не очень.
Джек включил телевизор. Он умылся и побрился лезвием «Клинок Уилкинсона» – им он пользовался из-за громкого имени, – потом шлепнул на лицо крем после бритья так, что стало больно. Приготовил яичницу с кофе и за едой просмотрел первую часть «Таймс Геральд», по-прежнему в шортах. В газете напечатали открытое письмо Каролине Кеннеди, настолько эмоциональное, что горло сдавило, и он не смог глотать. В уме он пересказал трагедию президента и его чудесной семьи.
Зазвонил телефон. Бренда Джин Сенсибау, Бэби Легран, звонила из своей квартиры в Форт-Уорте.
– Джек, нужно платить за квартиру. Нам с детьми нечего есть.
– Вот прямо так сходу.
– Я дошла до ручки, так что зачем терять время. Вчера был вечер зарплаты.
– Ты отлично знаешь, черт возьми, почему мы закрыты.
– Я не говорю, что это плохо. Ты скажи, как мне протянуть следующую неделю без зарплаты.
– Ты уже взяла часть зарплаты.
– Не надо злиться и кричать на меня, Джек. Я прошу маленький аванс, чтобы дети смогли сегодня поесть. Ты прекрасно знаешь, что на меня всегда можно положиться. А мне надо всего лишь еды на день, и сунуть хозяину квартиры немного денег, чтобы он заткнулся.
– Сколько тебе, дрянь такая?
– Двадцать пять долларов. Я не смогу доехать до Далласа, но если ты перешлешь деньга по почте или как там делается, я доберусь до центра и сниму их.
Джек сообразил, что «Вестерн Юнион» находится всего за полквартала от полицейского управления. Бренде повезло. Если поспешить, можно успеть перевести двадцать пять Долларов, а потом застрелить этого ублюдка Освальда.
Он запил «Прелюдии» остатками кофе и оделся. Темный костюм, серая фетровая шляпа, шелковый галстук с виндзорским узлом. Подхватил Шебу и сообщил Джорджу, что едет в клуб. Посадил собаку на переднее сиденье и завел машину.
Джек опаздывал. Если я не успею, решат, что я сделал это нарочно. Он пересек Дили-плазу, свернув немного в сторону, чтобы еще раз взглянуть на венки. Спросил у Шебы, не проголодалась ли она, не хочет ли свой «Альпо». Припарковался на стоянке через дорогу от «Вестерн Юниона». Открыл багажник, вынул собачьи консервы, открывалку и положил таксе еды прямо на переднее сиденье. Взял из кошелька две тысячи долларов и распихал по карманам, потому что именно так владелец клуба должен входить в помещение. Револьвер он положил в правый карман брюк. На подкладке шляпы было отпечатано золотом его имя.
Он перешел дорогу и заполнил бланк на перевод денег. Служащий поставил на квитанции время 11:17. Джек опаздывал даже сильнее, чем думал. Впервые в жизни он слегка прибавил ходу и меньше, чем через четыре минуты стоял в темном гараже под зданием полиции и суда.
Если так легко сюда попасть, значит, меня ждут.
Он пересек пустую парковку и подошел к двум «фордам» без маркировки, стоящим между выездами. Послышались голоса: «Вот он, вот он», и Джек сначала решил, что обращаются к нему. Он поднялся по небольшой рампе и остановился у группы репортеров. Прерывистые голоса и гулкие прыгающие звуки заполнили проход, завелись машины, защелкала аппаратура. Повсюду копы в штатском, старшие офицеры в белых шляпах. Детективы выстроились вдоль стен. Там же стоял и Рассел, но у Джека не было времени поздороваться. Большинство газетчиков и три телекамеры находились справа от Джека, у выезда на Мэйн-стрит. Бронированный фургон инкассаторов стоял сверху у второго выезда.
– Вот он.
– Вот он.
– Вот он.
Время с точностью до секунды, место прямо в точку. Зажглись прожекторы. Все стало черно-белым, яркий свет и густая тень. Из тюремного отделения вышла группа полицейских, сопровождая заключенного – человека в темном свитере, который кажется призраком из ниоткуда.
Репортеры зашевелились. Затем вспышки, выкрики, эхом отразившиеся от стен, и все это показалось Джеку странным, уже виденным – он стоял в ослепительном искусственном свете, в сыром подвале, где выезды испещрены пятнами выхлопов, а в воздухе висит октановая вонь.
Вот он.
Джек вышел из толпы, заранее видя, как все происходит. Вынул револьвер из кармана, спрятал под полой, прижав ладонью к бедру. Путь открылся. Между ним и Освальдом никого. Джек поднял револьвер. Сделал последний широкий шаг и выстрелил один раз, в живот, с расстояния в несколько дюймов. Освальд обхватил себя руками и зажмурился. Низко хрюкнул, тягостно и тоскливо. И начал падать в мир боли.
На стрелявшего навалилась масса тел, все эти люди в «стетсонах» тяжело дышали, отнимали оружие, кто-то пихнул его коленом в живот. Джек не мог понять, почему с ним так обращаются. Зачем это, если все его знают? И хуже всего, что дюжину других голосов заглушил резкий вопль Рассела Шивли:
– Джек, Джек, сукин ты сын!
Выстрел.
Был выстрел.
Стреляли в Освальда.
Стреляли в Освальда.
Раздался выстрел.
Началась суматоха.
Все двери заперли.
Боже правый.
Раздался выстрел, когда его вели к машине.
Выстрел.
Началась суматоха.
Катаются и дерутся.
Когда его выводили.
Теперь его ведут назад.
В Освальда стреляли.
Полиция перекрыла все выходы.
Кричат, кричат: все назад.
Коренастый мужчина в шляпе.
Освальд согнулся.
Одно из самых нелепых происшествий.
От красных мигалок режет глаза.
Человек в серой шляпе.
Он как-то пробрался.
Полицейская охрана и полицейский кордон.
Люди. Полиция.
Вот молодой Освальд.
Его выволакивают.
Он лежит ничком.
Внизу живота у него огнестрельная рана.
Он побелел.
Освальд побелел.
Лежит в «скорой».
Голова откинута.
Без сознания.
Болтается.
Его рука болтается, свесившись с носилок.
Теперь «скорая» отъезжает.
Вспыхивают красные мигалки.
Молодого Освальда быстро увозят.
Он совсем побелел.
Помнишь «скорую» защитного цвета в Ацуги, которая заворачивает на летное поле, воздух дрожит от жары, и оттуда выбирается пилот?
Ли чувствовал себя совсем неважно. Сначала в него выстрелили, затем попытались сделать искусственное дыхание. Еще в учебке морской пехоты он понял, что при ранении в живот это последнее дело.
Он видел, как его ранили, – его снимала камера. Сквозь боль он смотрел телевизор. Сирена панически выла, значит машина неслась на полной скорости, но он не ощущал движения. Какой-то человек, нагнувшись к нему, произнес, что если Освальду хочется что-то сказать, пусть говорит сейчас. Несмотря на боль, несмотря на потерю восприятия везде, кроме того места, где болело, Ли наблюдал, как реагирует на буравящее жжение пули.
Помнишь, как выглядел пилот, астронавт в шлеме и резиновом костюме?
Все покидало его, по краям все ощущения растворялись в пространстве. Он знал, что находится в «скорой», но уже не слышал ни сирены, ни человека, который просил его говорить, судя по голосу – дружелюбного техасца. Осталось только одно – издевательская боль, искаженное лицо по телевизору. В Хайделе спрятаны крик и ад. Он смотрел в полумрак чьей-то каморки с телевизором.
Все, что мы имеем при себе, отпадает, сумерки и дым из трубы. Откуда взялся металл у него в теле?
Ему было больно. Он знал, что такое «больно». Достаточно посмотреть в телевизор. Рука лежит на груди, рот собрался в понимающее «о». Боль стирает слова, затем мысли. У него осталась только дыра, проделанная пулей. Через селезенку, желудок, аорту, почки, печень и диафрагму. Осталось только чистое восприятие пули. И сама пуля, медь, свинец и сурьма, В тело поместили металл. Вот что причиняет боль.
Но помнишь, как люди смотрели на взлет самолета? Поражались, как быстро он скрылся в дымке.
Его зарегистрировали в «Паркленде» в 11:42. Основная жалоба – огнестрельное ранение.
Выявили, что сердце вялое, совсем не бьется. Фактический пульс не установлен. Зрачки неподвижны и расширены Кровоток в сетчатке отсутствует. Дыхательных движений не совершается. Пульс не прощупывается. Скончался: 13:07. При закрытии тела пропали два тампона.
Космическая авиация.
Белый полуденный кошмар высоко в небесах над Россией. Я тоже и ты тоже. Он чужак в маске, падает.
Если смотреть со стороны, можно предположить, что заговор – это идеально работающий план. Молчаливые безымянные люди с душой без прикрас. Заговор – это все, чем не является обычная жизнь. Игра изнутри, холодная, уверенная, сосредоточенная, навеки закрытая от нас. Это мы – несовершенные, наивные, пытаемся извлечь приблизительный смысл из ежедневной толкотни. У заговорщиков – недосягаемые для нас логика поведения и дерзость. Все заговоры – одна и та же напряженная история людей, обретающих связность в преступном деянии.
Но, может быть, и нет. Николас Брэнч считает, что знает лучше. Он достаточно долго изучал дни и месяцы, предшествующие двадцать второму ноября, и сам этот день, чтобы прийти к выводу: заговор против президента – хаотичное мероприятие, которое привело к недолгому успеху, в основном случайно. Ловкачи и дураки, двойственность и жесткая воля, а также – какая была погода. У Брэнча есть не только материал, полученный в результате внутреннего расследования Управления: Эверетт и Парментер до какой-то степени пошли на сотрудничество, – он располагает также основной информацией о последних стадиях заговора, которую предоставили источники из «Альфы-66».
Документы продолжают поступать. Куратор прислал журналы наблюдений ФБР. Прислал тридцатипятичасовой фильм, полную хронику событий на выходных после 22 ноября. Прислал обработанную на компьютере версию любительского фильма Запрудера – 8-мм пленку, отснятую производителем одежды, стоявшим на бетонном парапете над Элм-стрит, когда начали стрелять. Эксперты тщательно изучили каждую смутную деталь этого фильма. Это основная хроника убийства – и главный символ неуверенности и путаницы. Здесь запечатлен мощный момент смерти, расплывчатые пятна, обрывки и тени.
(Анализ фильма и других фактов привел Брэнча к выводу, что первый выстрел произошел гораздо раньше, чем предполагается в большинстве гипотез. Возможно, в 186-м кадре. Губернатор Конналли был ранен через 2,6 секунды, в 234-м кадре. Сокрушительный выстрел, убивший президента, раздался через 4,3 секунды после этого. Хотя Брэнч уже сделал четкие выводы, он все равно посмотрит компьютерную версию фильма Запрудера.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74