История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Это выражение напоминает отца. Ли считал, что тот мог делать такое лицо. Оно ощущалось как отцовское. Любопытное чувство, когда лицо безошибочно принимает такое выражение, и его старик тут как тут, жуткий и сильный. Встреча сквозь миры.
– Я знаю о тебе кое-что любопытное, Леон. Чего почти никто больше не знает. Очень мало кто в курсе. Ты тот самый Ночной снайпер, который стрелял в генерала Теда Уокера два с половиной месяца назад, в Далласе.
Ли остолбенел.
– Не могу тебе сказать, откуда я знаю, – продолжал Ферри. – Но есть люди, которые тобой интересуются. Вначале я действовал интуитивно. Думал, у нас с тобой телепатическая связь. Отнес твою анкету Банистеру. Уладил все споры. Сказал Гаю: «Вот парень, который намерен шпионить за нами. Он хочет нас использовать, но кончится все тем, что мы используем его. Не с помощью манипуляций или перемены его политических убеждений. Парень искренне верит, будто он настоящий «левак». Но он к тому же и Весы. Он способен видеть обратную сторону. Это человек, в котором таятся противоречия». Я чуть не сказал Гаю: «Вот морской пехотинец, который читает Карла Маркса. Этот мальчик сидит на весах и готов склониться на любую сторону».
Ли допил пиво.
– Но я не представил никаких аргументов. Просто назвал твое имя. И Банистер тут же ухватился за тебя. Оказалось, что он проводил расследование для своего старого друга. Человека по имени Мэкки. Ты пропал. Никто не знал, куда ты делся из Далласа. Гай изобразил свою самую злобную улыбочку, когда узнал, что ты смазываешь кофеварки прямо за углом и хочешь поступить к нам на работу. Поднял трубку и сказал: «Знаешь, кого я нашел?»
Ферри заказал еще два пива и продолжил:
– Ты – объект чьего-то пристального внимания. Банистер не знает, какую именно роль тебе уготовили. Но он узнает, это лишь вопрос времени.
Тем вечером в «Гаване» сидело трое, четверо, шестеро кубинцев в камуфляжных футболках и штанах, в ботинках, испачканных засохшей белой грязью.
– Боишься, что тебя поймают из-за Уокера? Ты никогда не говорил мне про Даллас.
– Я никому не говорил.
– Думаешь, они узнают? Только произнеси слово «Даллас», и знать будут все. Тюрьма – это ужасно. Первое, что делают, когда арестовывают – смотрят тебе в задницу.
– Я узнал об этом, когда служил.
– Смотрят тебе в задницу, еще не зная твоего имени. Будто какой-то пигмейский ритуал в Конго.
Когда Ли пил больше одной кружки пива, он всегда чувствовал себя занятно.
– Ты исповедуешь какую-нибудь религию? Ходишь в церковь?
– Я атеист.
– Это идиотизм, – сказал Ферри. – Разве можно быть таким глупым?
– Религия тормозит нас. Это оружие государства.
– Идиотизм. Близорукость. Ты должен понимать, что некоторые вещи глубже политики. Наша политическая оболочка – всего лишь тонкая корка. Меня воспитали католиком в Кливленде. – Глаза Ферри смешно расширились, будто это высказывание удивило его. – Покаяние было главным таинством моего отрочества. Я часто ходил в исповедальни. Из одной в другую. Это казалось больше грехом, чем способом его отпущения. Я испытывал там извращенное удовольствие. Рассказывал о своих грехах, выдумывал грехи, искренне раскаивался, шел к алтарю, читал епитимью и снова становился в очередь. В субботу по вечерам все четыре исповедальни работали без передышки. Я ходил по кругу. Становился в темноте на колени и шептал о своих грехах человеку в рясе. Я учился в семинарии – два раза, чтоб лучше овладеть специальностью. Даже основал собственную церковь. Только глупец отвергает необходимость заглядывать под маску.
Ли отправился в туалет. Вокруг громко спорили, пространство будто пересекали серые линии. Он постоял две минуты посреди зала. Когда вернулся за столик, Ферри начал с места в карьер:
– Кеннеди что, не знал, насколько Куба большая? Ему никто не сказал, что остров такой величины не могут захватить полторы тысячи человек?
– Куба маленькая.
– Куба большая. Почему он согласился на вторжение, если не хотел идти до конца? Почему обещал нам победу, а потом отступил? Потому что струсил. Он все спустил на тормозах. Все задавил. Ему нужно было незаметное вторжение. Удивительно, как только Кастро сообразил, что на него напали?
– Куба маленькая.
– Я скажу тебе, что хуже всего, – ответил Ферри. – Каждый день слышу это от Гая. Он сильно переживает. Думает, будто Кеннеди и Кастро общаются. Тайно переписываются, шлют агентов туда и обратно. Дружеские отношения. Нам рассказывают не все. Мы чего-то не знаем. Есть нечто большее. Всегда есть нечто большее. Вот из чего состоит история. Это все в сумме, о чем нам не говорят.
На улице Ли сцепился с каким-то рябым латиносом – на груди у него болтался серебряный крест. Он не понял, с чего все началось. Даже удерживая парня за бицепсы и что-то говоря ему в лицо, Ли не помнил, как это произошло. Вокруг собралось несколько человек, главным образом потому, что больше нечем было развлечься. Затем Ли оказался дома в постели.
В гаражной конторе он читал оружейные журналы. В дверях появлялась голова одного из кофейщиков, и его призывали вернуться. Назад к моторам и вентиляторам, воронкам, дробилкам, конвейерной ленте.
Его паспорт был готов на следующий день после подачи документов.
Дома Ли зашел в свободную комнату, и ему показалось, что некоторые вещи передвинуты. Вряд ли это Марина, он запретил ей входить. Он проверил бумаги, заглянул в шкаф, где хранил оружие. Что-то изменилось, незаметно, неуловимо – так бывает во сне, когда неизвестно откуда знаешь какие-то вещи.
Женщина, похожая на семинолку – с приплюснутой головой, или как они там выглядят, он точно не знал, – вышла из толпы на Французском рынке и почти напугала его, у нее были странные невидящие глаза фанатичной праведницы.
Он оставался единственным членом Новоорлеанского филиала комитета «Справедливость для Кубы». Это не имело значения. Лето исполняло мечту, воздвигало историю. Он чувствовал, что его подталкивают вверх, вперед, нет больше жалкого индивидуума, наступил конец изоляции.
Марина катила коляску и пыталась читать названия улиц, выложенные на тротуаре светло-голубыми плитками.
Отошлет ли он жену с ребенком в Россию, или они вместе уедут на маленькую Кубу, где настоящий социализм, и люди действительно живут в радости?
Вчера она встала в два часа ночи выпить воды и увидела его на крыльце – он сидел в нижнем белье с винтовкой на коленях.
По ночам у него идет кровь из носа. Однажды она видела, как его полчаса трясло.
Она заставляла его переводить журнальные статьи о Кеннеди. Он не возражал, и периодически кое-что добавлял от себя.
На фотографиях у моря, с взъерошенными ветром волосами, президент напоминал ее прежнего ухажера Анатолия, у которого была непокорная грива, и когда они целовались, у Марины кружилась голова.
Иногда Ли не мылся несколько дней подряд. Ходил в одной и той же одежде и не давал ей штопать носки или ставить заплатки на локтях поношенного свитера. Полный переворот. Ли будто бы говорил – посмотрите на меня. Вот как подавляет этот строй.
Марина была полностью уверена, что миссис Кеннеди родит мальчика. Точно, мальчика, говорила она Ли, а вскоре после этого мальчик родится и у них.
Ей было стыдно признаться, что она капризная женщина.
Она была беременна, как и миссис Кеннеди, но врач до сих пор ее не обследовал. Ли. отвел ее в благотворительную больницу, большое серое здание, в которое, казалось, можно войти лишь однажды и больше никогда не выйти. В мраморном холле висели портреты врачей в халатах, врачей на фоне неба, людей, чьи мысли заняты гораздо более важными вещами, чем желчный пузырь и почки. Неприятности начались в регистратуре. Какая-то женщина сообщила Ли, что это больница штата, и люди могут бесплатно лечиться только в том случае, если живут в Луизиане определенное время. Марина здесь слишком недавно.
Повсюду мрамор. Марина ощутила себя беженкой. Ли, почти умоляя, кинулся вслед за доктором по коридору. Затем поймал другого врача, который шел в другую сторону, и с бледным перекошенным лицом принялся упрашивать и доказывать одновременно. Врачи отворачивались.
Ли метался по холлу, заговаривал с ничего не подозревающими посетителями, рассказывал им, что случилось. Это просто еще один бизнес. Они наживаются на боли и страданиях. Никто не знал, что ему ответить, и в конце концов он принялся молча шагать взад-вперед, чтобы гнев улегся.
Марина не пыталась смягчить этот гнев, в глубине души она считала, что Ли прав.
Она прошла с коляской несколько магазинов с большими вывесками. Прачечная. Химчистка за час. Чем дальше на северо-восток, тем меньше людей попадалось.
Интересно, многим ли женщинам снится президент, подумала она. Каково это – знать, что ты являешься объектом вожделения тысяч людей? Будто он летит ночью над землей и проникает в сны и фантазии, в акт любви между супругами. С экранов телевизоров он сходит по ночам в спальни. Нисходит из радио в Маринину постель. Несколько раз поздним вечером она слушала радио в ожидании нескольких слов из доклада или пресс-конференции, записанных днем, ждала голоса президента, поставив приемник на столик у кровати.
У Марины и Ли одинаковые шрамы на руках.
Один вопрос не давал покоя ни днем, ни ночью: заставит ли он ее вернуться в Россию?
– В доме царит мрачный дух, – сказала она ему. – Я не получаю радости.
Он говорил с Джун о маленькой Кубе. Ты любишь маленькую Кубу? Тебе нравится дядя Фидель? На стене висела фотография Кастро, которую он вырезал из советского журнала. Как ты относишься к дяде Фиделю? Ты любишь и защищаешь маленькую Кубу?
Иногда Марина думала о президенте на снимках у моря, когда Ли занимался с ней любовью.
Он все время заставлял ее писать в советское посольство в Вашингтоне. Жалобные письма с просьбами выдать визу, с просьбами оплатить дорогу.
Она, будто слепой котенок, всегда шла к человеку, который ее гладил, пусть даже он жестоко обращался с ней.
Марина вынула Джуни из коляски и пустила походить. Джуни не любила держаться за руку, ходила только сама, радостно и старательно.
А он сидел на крыльце в два часа ночи с винтовкой на коленях.
Они прошли множество тихих улиц. Старые мирные дома, у некоторых чугунные галереи и белые колонны. Ни души вокруг Неподвижный душный день. Марина остановилась на углу и увидела, как примерно в семи кварталах через перекресток едут машины. А рядом никакого движения, и она подумала – вдруг в определенное время суток здесь не разрешается обычная деятельность. Химчистка за час. Они прошли мимо домов с резными входами, где росли магнолии и пальмы с прямыми стволами. Она попыталась взять Джуни за руку. Жара угнетала. Прошли мимо дома с двумя галереями, через окно гостиной были видны фрески. Она снова посадила Джун в коляску, силой впихнула ее туда. Затем направилась примерно в сторону дома, быстро шагая и больше не разглядывая красивые старые мирные дома.
«Где же все люди?» – старательно подумала Марина по-английски.
Бейтман рассказал о группе под названием «Директорат кубинских студентов». Она собиралась в магазине одежды через несколько домов от бара «Гавана».
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74