История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Вот они, богачи Форт-Уорта, это же надо – брать с няньки деньги за поношенную одежду. Я уже успокоилась, ваша честь, но тут есть еще неприятности, и я очень тревожусь. Ведь когда я в тот раз посмотрела ему в глаза, то сразу поняла – мальчик стал совсем другой. И я подумала: что они сделали с моим мальчиком? У него кожа стала не такой чистой и гладкой, как была. И лицо осунулось, побледнело и посерело. Волосы ни с того ни с сего виться начали. И повыпадали, он сам сказал, была шапка волос, а теперь они совсем поредели, спереди почти что просвечивает кожа. Мы с Робертом нагнули его голову, чтобы посмотреть при свете на макушку. И это в семье, где мужчины всегда были с волосами, ваша честь, а ведь он совсем мальчик. Он сказал, что в России холодно. А я думаю, что все дело в плохом обращении. Я так считаю, ведь он был агентом нашего правительства, и пропал на год. Это из многого видно, например, тот случай, когда мы смотрели телевизор у меня дома на Восточной 7-й улице, она тогда еще надела юбку с разрезом и чулки, это Ли купил за несколько долларов, которые мы с Робертом ему дали, так вот, мы смотрели телевизор, и тут она говорит: «Мама, вон Грегори Пек». Я посмотрела – и правда, Грегори Пек сидит на коне. Тут я и заподозрила: откуда иностранной девушке знать кинозвезд? Я считаю, это нужно тщательно расследовать. Конечно, я не ездила по миру, но откуда в этом замороженном Минске журналы про кино? Откуда там взяться кинотеатрам, где показывают наше американское кино? Я человек прямой и откровенный, и этот случай раскрывает суть моих подозрений. Кто эта девушка, и что она здесь делает? Ее учили показывать меньше, чем она знает? Я спрашиваю Ли, счастлив ли он, хорошо ли она ведет хозяйство, потому что здесь устроилось много русских, у них дома и машины, и они у всех на виду вмешиваются. Не могут пережить, что у русской девушки чего-то нет. Она ведь представляла себе, какая страна – Америка, и эти люди не хотят, чтобы она разочаровалась. Сейчас я уже спокойна, но ведь мне пришлось купить ей шорты подлиннее. Господь свидетель, я солгу, если скажу, что перестала носить им вещи, когда он попросил меня, но ведь я принесла только те шорты и попугая, а попугая для того, чтобы в доме яркое пятно появилось, он ведь был веселого зеленого цвета, просто украсить новый дом.
Он отпустил попугая. Открыл клетку и выпустил. И это мальчик, который так любил животных, ваша честь.
А насчет тех шортов она мне говорит: «Нет, мама, я не любить». А я ей: «Марина, ты же замужняя женщина, тебе не положено ходить в коротких шортах, как девчонке». А она мне свое: «Нет, мама, не есть хорошо». И я категорически заявляю, что девушки дома не было. А парень на работе. Своими глазами видела, как парень пришел домой, а ужин не приготовлен. У них ведь нет прислуги, чтобы для работяги ужин готовить. Мы в нашей семье изо всех сил старались держаться вместе. Его отец собирал страховые взносы до той самой минуты, когда рухнул на газон, он стриг газон на ужасной жаре. С тех пор мы вдвоем, Маргарита и Ли.
Семья ждет от тебя одного, а ты преподносишь другое. Тебя втискивают в рамки. У твоего брата хорошая работа, прекрасная жена, чудесные дети, и от тебя хотят, чтобы ты был понятным для них человеком. И мать в белой рабочей одежде сжимает твои руки и плачет. Ты попадаешь в ловушку их представлений. Тебе придают форму и поучают. Чтобы остаться собой, ты уходишь.
Воскресным днем он стоял в пустом вестибюле Национального Республиканского банка в Далласе. Повсюду коричневатый мрамор. Он ждал Джорджа де Мореншильдта. Они встречались уже второй раз. Он надел свежую белую рубашку и брюки из грубой ткани, которые купил еще в минском универмаге.
У Джорджа оказалась связка ключей. Он звякнул ими в знак приветствия и направился к лифтам. Они поднялись на шестнадцатый этаж и пошли по пустым коридорам. Воздух стоял спертый и тяжелый, пахло коврами, замкнутым пространством. На Джордже были теннисные шорты и рубашка с крокодильчиком. Его кабинет оказался небольшим, на стене висели дипломы.
– Вы читали об этом чокнутом генерале?
– Я знал о нем еще в России, – ответил Ли.
– Теперь он ввязался в ситуацию на Кубе. Присядьте. У меня ваши бумаги.
– Он просто выражает те чувства, которые испытывает большинство людей. В словах и действиях Уокера – вся белая Америка.
– На нас нацелены ракеты, нас готовы уничтожить, а мы открываем газету и видим этого человека.
– Он там, где ему выгодно. Миссисипи, Куба.
– Он переключится на Кубу. Нырнет туда с головой. Вот увидите.
– Насчет моей почты задают вопросы, – сказал Ли.
– В каком смысле?
– Почтальон говорил моему домовладельцу, какие брошюры я получаю.
– И какие же?
– Некоторые назвали бы их подрывными.
– Зачем вы читаете эти материалы? Они ведь безумно скучны. Я могу сказать, о чем они, даже не заглядывая. Воплощение занудства.
– Мне их присылают из разных источников, – ответил Ли, тихо хмыкнув.
Джордж отдал ему копию записок, напечатанных после того разговора. Вернул рукопись, обрывки листов, разрозненные заметки, автобиографические заметки, заготовки речей.
– Вы не разочаровали меня, Ли. Это солидный труд, особенно основная часть. Вам определенно предложат переехать в Даллас на новую работу, более подходящую. Будете ходить ко мне в гости. Поселитесь рядом, чтобы далеко не ездить. Знаете, какова самая интересная особенность моего дома? Он расположен менее чем в двух милях от дома генерала Уокера.
Джордж выставил вперед указательный палец и поднял большой.
Дверь отворилась, и вошел высокий мужчина с короткими седыми волосами. Очень смуглый, в коричневом костюме и голубой рубашке. Скорее всего, он и есть Марион Коллингз. Джордж представил их друг другу. Коллингз оказался худощавым и подтянутым, пожилые люди такого телосложения словно дают понять, что намерены вас пережить.
Джордж вышел.
– Прочитал ваш очерк, – сказал Коллингз. – Очень выразительно и глубоко. Я благодарен, что вы позволили нам ознакомиться с ним. Вы подметили такие тонкости, на которые обратил бы внимание только опытный наблюдатель. Много интересного о радиозаводе и рабочих. Хорошо скомпоновано, удачный пласт социальных отношений. Я бы сказал, хорошее начало. Есть основа для дальнейших действий.
– Я рассказал Джорджу все, что вспомнил, из того, что не вошло в очерк.
– Да, мы с Джорджем уже поговорили. И мне бросается в глаза основной пробел.
– Какой?
– Ли, если позволите, совершенно немыслимо, что вы провели два с половиной года в Советском Союзе в качестве дезертира, и с вами ни разу не связались из КГБ.
– Меня допрашивали в Министерстве внутренних дел, чтобы дать окончательное разрешение на выезд.
– Кто дал вам разрешение на въезд? В Хельсинки вы подали документы на визу и получили ее за два дня. Обычно это занимает неделю. Мы знаем, что в то время советским консулом был чиновник КГБ.
– Вы, может быть, и знали, но я не знал. Они там повсюду. Я ничего им не предлагал. Просто искал лучшей жизни.
– Ли, если позволите, как только мы увидели, что вы желаете уехать оттуда, мы облегчили вам путь. Вы интересный человек. Долгое время жили в СССР. Мы хотим взаимодействовать с вами. Мы очень практичны. Нам безразлично, чем вы занимались со Вторым Главным Управлением. У вас был роман, потом вы разошлись. Прекрасно. Такое постоянно случается. Мы хотим лишь некоторых подробностей. Мы не ФБР. Не собираемся мстить, арестовывать, предъявлять иск. Мы хотим взаимодействия. Мы вам, вы нам. Договорились?
– ФБР следит за мной?
– Я не знаю, – ответил Коллингз, – Откуда же мне знать такие вещи?
Будто у него спросили температуру плавления титана.
– Послушайте, все очень просто. Мы хотим знать, что с вами происходило. С кем и где встречались, что вам говорили. Не прямо сейчас, конечно. Мы специально ждали несколько недель, чтобы выслушать ваш отчет. Мы не хотим давить на вас. Мы понимаем, что значит дезертировать, лишиться иллюзий, находиться под давлением. По вашим заметкам ясно, что вы знаете, какие именно факты стоит записывать. Поймите, мы не ждем от вас покаяния или признаний. Это не входит в наши планы.
Он сидел на краю стола Джорджа.
– Факты остаются просто фактами до тех пор, пока кому-то не потребуются. Тогда они становятся информацией. Вот мы находимся в сорокаэтажном здании, фасад которого отделан легким алюминиевым рельефом. Ерунда, казалось бы. Но эта ерунда может значить очень многое для определенных людей в определенное время. Или старик ест персик – этот факт становится информацией, если дело происходит в августе, на Украине, а вы турист с фотоаппаратом. Между прочим, я в любой момент могу достать вам «Минокс». Нам по-прежнему нужна живая информация от разумных людей. Возьмите, к примеру, Джорджа. Он предоставляет нам данные, которые мы тут же анализируем и рассылаем по другим агентствам.
Ли промолчал.
– Можно называть вас Ли?
– Можно.
– Ли, у вас нет школьного аттестата, только так называемая справка. У вас нет высшего образования. Вас уволили из армии по причине дезертирства. Вы почти три года жили в СССР. Либо пробел в вашем послужном списке, либо три года в СССР. Выбирайте. Мне достаточно лишь позвонить, и вас примут в далласскую фирму на очень интересную работу, секретную работу, где вы начнете с нуля, но у вас появится возможность выучиться серьезному делу.
Марион Коллингз стоял у стола, загорелый, честно и правильно загорелый, настолько подтянутый и бодрый, что казалось – щелкни он пальцами, и картина упадет со стены.
– Будьте уверены, вы созданы для этой работы, и приступите к ней буквально на днях. Ну что, я жду вашего ответа.
«Минокс» – знаменитый шпионский фотоаппарат. Хайдел читал о нем в книгах.
Он шел по безлюдному центру Далласа, безлюдным воскресным днем, по жаре и свету. Его заполняло одиночество, которое он всегда отказывался признавать, отчужденность, гораздо глубже, чем в России, странные грезы, ослепительно белое сияние, которое выжигает дотла. Он хотел действовать, четко зная свою роль, хотя бы раз сделать шаг, который не приведет к разочарованию. Он шел в тени небоскребов страховых компаний и банков. Конец отчужденности наступит лишь в тот момент, когда он присоединится к истинной борьбе, происходящей вокруг. Этот момент мы называем историей.
12 августа
Бренда Джин Сенсибау, известная под актерским псевдонимом Бэби Легран, сидела за туалетным столиком в гримерной клуба «Карусель» и замазывала маскирующим кремом прыщик около рта. Узкий столик длиной во всю стену был завален расческами, чашками с кофе, термосами, косметическими наборами, глянцевыми журналами, лаком и пеной для волос, коробками салфеток, и на нем стояли четыре зеркала без рам. На Бренде был халат ее сестры.
По «КРЛД» шла «Линия жизни» – патриотическое шоу, где освистывали государственные затраты.
Чтобы мазь легла как положено, Бренде пришлось подпереть щеку языком. Лицо перекосилось, и говорить стало трудно. Разговаривала она с девушкой у соседнего зеркала, Линетт Батистоун, которая казалась чуть ли не школьницей.
– Может, он и даст тебе аванс, – сказала Бренда.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74