История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Моей матери сказали: «Отдайте его в армию, миссис Дюпар. На улицах Америки с каждым днем все неспокойнее. С нами ваш мальчик будет в безопасности».
– Моей матери сказали то же самое.
– Послали меня в Японию, чтобы спасти от ниггеров из Западного Далласа. Ты веришь в эту чушь? Они посадили меня за решетку, чтобы никто не смылся с моим бумажником и ботинками.
– Все это гигантская система. Мы в этой системе нули.
– Они удостоили меня особого внимания, надо думать.
– Они все время следят за нами. Как Большой Брат в «1984». Это книга не о будущем. Она о нас, здесь и сейчас.
– Я раньше читал Библию, – сказал Бобби.
– А я читал устав. В учебники даже не смотрел, но читал «Устав Корпуса морской пехоты».
– Чтобы почувствовать себя мужчиной.
– Потом я понял, о чем оно на самом деле. Как быть шестеренкой в системе. Рабочей деталью. Это настоящий учебник капитализма.
– Иди в морские пехотинцы.
– Оруэлл пишет о военизированном уме. Полицейское государство – это не Россия. Оно везде, где есть мозги, которые придумывают уставы, набитые правилами, как убивать.
– А что этот Сталин, умер?
– Умер.
– Кажется, я об этом слыхал.
– Но Эйзенхауэр жив. Айк – наш собственный Большой Брат. Наш главнокомандующий.
Они лежали в темноте и размышляли.
Из-за того, что они сделали с нами. Из-за того, как ей приходилось работать, увольняться, заботиться обо мне, ее увольняли, она работала, увольнялась, собиралась, и мы уезжали. Давай соберемся и уедем. Наскребали гроши на очередной переезд. Ежедневное унижение – вот вся ее жизнь. Для этого есть термин: жертва системы. Вот только она никогда не подвергала все это сомнению. Все дело лишь в местных условиях. Все дело в мистере Экдале с его жалким разделом имущества. В шепоте за ее спиной. В соседях с их стиральными машинками «Хотпойнт» и автомобилями «форд-фэйрлейн», которым она могла противопоставить лишь одно:
– Мой мальчик Ли любит читать.
От матери никуда не деться.
Три дня подряд без каких-то видимых на то причин из пищи им давали только кроличью жвачку: салат, морковь, вода.
Освальд пробежал мимо проволочной сетки, завернул в отделение одиночных камер, остановился у белой черты. Дюпар в нижнем белье сидел на его койке. Матрас Дюпара тлел. Освальд глядел, как в воздух поднимается бледный дым. Его сокамерник виновато и задумчиво ковырял свою ступню.
– Бобби, какого хрена?
– Тебе нужна койка?
– Сиди.
– Нам не положено говорить.
– Ты же все усугубляешь.
– Я просто вывожу вшей. Они вгрызаются в кожу. Время освободить помещение, парень.
– Ты просил новый матрас?
– Просил. Схлопотал по морде.
Он был спокоен, слегка угрюм, но больше задумчив и покорен.
– Тебя продержат здесь еще дольше.
– По мне так им не из-за чего волноваться. Тут нет никакой вины, за которую меня можно наказать. Я выкуриваю вшей. Другими словами, я как бы делаю работу за них.
– Это уже второй пожар на твоем счету.
– Говори потише.
– Честно говоря, я не вижу большого смысла поджигать матрасы.
– Замолчи, Оззи. Они тебя прикончат.
В коридоре появились два охранника, проскочили мимо Освальда в камеру. Пожар был настолько незначительным, что они позволили себе отложить поход за водой на пять минут, в течение которых угрюмо колошматили Дюпара.
Освальд стоял у белой черты и смотрел в сторону.
Его перевели в проволочное заграждение. Теперь не только охранники, но и товарищи по тюрьме – все эти люди, которых нужно избегать, эти глаза и внутренние интонации – страх, уныние, насилие над психикой. Внутри заграждения фокус в том, чтобы оставаться в своей личной зоне, избегать взгляда в глаза, случайного прикосновения, определенных жестов, всего, что может намекнуть на личность, таящуюся за рабочей единицей. Безопасность лишь в безликости.
Он выработал манеру говорить, которая помогала ему изо дня в день. Вечную, бесконечную, одинаковую. Гауптвахта была настолько бездумной, что в конце концов вытеснила страх. Он бегал по коридорам, бегал на работу. Отмывал светильники в уборной, приводил в порядок свою территорию, заправлял свою койку. Смысл гауптвахты – поддерживать чистоту на гауптвахте. Он приносил ведро из кладовки, стоял у белой черты. Здание гауптвахты построили только для того, чтобы мыть его. И прочертили там белые линии. Все зависело от этих линий. Гауптвахта была местом, где все линии, проведенные в мозгу военного, ярко нарисованы и отмыты дочиста. 'Уяснив это, он понял, что раскусил их.
Он сидел в телевизионной комнате и смотрел повторение «Американской эстрады» Дика Кларка. Рейтмайер зашел пожать ему руку. Еще человек шесть заходили узнать, как дела на губе. На нем была гавайская рубашка, он слегка ухмылялся, говорил, что легко отделался. Прекрасная подготовка для жизни в США. Дает тебе преимущество в соревновании. Вот так Оззи, сказали товарищи по казарме. Вот так Кролик, вот так Шизик, – и по одному удалились, оставив его в одиночестве смотреть, как старшеклассники и старшеклассницы вяло шаркают по танцплощадке в Филадельфии.
Две недели спустя он отправился по указанному адресу в Токио, в район Саниа. Пробрался через поселение старьевщиков, выстроенное из того, что собрали на свалках в других частях города. Старухи семенили по переулкам, неся пустые бутылки, сломанные ножки стульев, какой-то неопределенный мусор. Дома высотой по плечо были сделаны из старых упаковочных ящиков и листового металла, стены набиты картоном и тряпьем. К передвижным донорским пунктам стояли очереди сдавать кровь, казалось, что эти люди пусты изнутри, такие они маленькие и изможденные. Дна достичь невозможно. Как бы низко в этот мир ты ни опускался, еще можно падать и падать, впереди ждут еще худшие зрелища и испытания. Он решил пройти через этот район не спеша. Хотел увидеть все, что там есть.
Он вошел в многоквартирный дом и заглянул в открытую дверь квартиры, где молодой человек чинил мимеограф. Конно велел ему подняться на четвертый этаж, но не назвал номер квартиры. В темной прихожей воняло. Где-то на верхних этажах орал ребенок.
Хайдел взбирается по древней скрипучей лестнице.
На четвертом этаже оказались открыты еще две двери. В квартирах толклись студенты, переходили из одной в другую. Молодой человек взглянул на Оззи, который в своей футболке и пыльных джинсах стоял в прихожей и улыбался. Парень улыбнулся ему в ответ и указал на дверь в конце прихожей. Освальд постучал, и его пригласили войти. Он увидел татами и низкий столик. Через комнату прошла женщина в легком хлопчатобумажном кимоно. Ей было около пятидесяти, лицо круглое, прическа будто у феи. Она сказала, что ее зовут доктор Браунфельс. Частным образом преподает немецкий и русский студентам Токийского университета. Если она верно поняла, его интересует изучение русского. Он ответил «да» и стал ждать. Она села, скрестив ноги, на циновку по другую сторону столика. Попросила его разуться. Эти милые незначительные действия довершали декорацию.
Макияж вокруг ее глаз сочетался с бледно-голубым оттенком кимоно. Он не ожидал, что она окажется европейского происхождения. Это обнадеживало, все было к лучшему, все говорило ему, что решение принято своевременно, при благоприятных обстоятельствах. Вероятно, она была важной фигурой, наставницей студентов-радикалов и офицером-вербовщиком или тренером агентов. Она жестом пригласила его сесть на циновку напротив. Смотрела, как он неуклюже садится. Они поели рисовых лепешек, завернутых в водоросли.
– Итак, вы Освальд Ли, – наконец произнесла она, как бы восстанавливая нарушенное равновесие, добавляя последнюю величавую ноту к некоей дипломатической беседе.
У нее за спиной висели бамбуковые шторы, у одной из стен стояла ширма. Потолок низкий, темного дерева. Maленькие полированные предметы тут и там. Полагалось ценить эту почти пустоту, продуманную расстановку вещей. Веточки в вазе на лакированном столике.
Он сообщил, что хочет дезертировать.
– Я думаю, что этот шаг надо сделать, я никогда не смогу жить в США. Хочу жить, как эти студенты, которые участвуют в политике и в борьбе. Я не наивный юнец, не считаю, что Россия – страна моей мечты. Я смотрю на это хладнокровно, с точки зрения правильности и неправильности. Я уверен, что в Советском Союзе есгь нечто уникальное, и я хотел бы понять это для себя. Великая теория воплощена в жизнь. Мне еще пятнадцати не исполнилось, как я начал сам обучаться в библиотеке Нового Орлеана. Я изучил марксистскую идеологию. Я поднимал голову от книги и видел обнищание масс прямо перед собой, включая мою мать, которая изо всех сил старалась поднять на ноги троих детей. Социалистические книги объяснили, что меня окружает. Основной тезис верен. Капитализм начинает отмирать. Он отчаянно барахтается. Воздух наполнен истерией, вроде ненависти к неграм и коммунистам. В армии я узнал всю силу системы. В этой системе есть нечто, пробуждающее ненависть. Как я смогу жить в Америке? Я стану или рабочим в системе, которую презираю, или безработным. Никто не знает, как я к этому отношусь. Я предан своему идеалу, поэтому хочу дезертировать. Тут нет ничего невозможного. Я готов пройти через боль и лишения, чтобы навсегда покинуть свою страну.
Тем вечером он сидел один в «Пчелиной матке» и думал, что слишком быстро перешел к делу. Казалось, ее не слишком обрадовали эти сведения, и в ответ она сообщила ему свои новости. Его подразделение через пару недель отправляют в новую горячую точку, на Формозу. И в данный момент она хотела бы одного – чтобы он отложил мысли о дезертирстве и сосредоточился на получении доступа к секретным документам и фотографиям. Некоторое время они это обсуждали. Она говорила о его работе, а не о жизни. Ей нужны были боевые позывные, идентификационные коды, радиочастоты. А также фотографии «У-2».
Ему заплатят, хотя она понимала, что для него дело не в деньгах. Она договорилась с ним о новой встрече в Ямато, рядом с базой, и подробно объяснила, как добираться. Тоном опытного человека рассуждала об операциях и работе, о необходимости дисциплины, возможно, намекая на его мятую уличную одежду и двухдневную щетину. Она сказала, что восхищается японцами, потому что человек может потратить всю жизнь, чтобы правильно понять что-то одно.
У нее были полные губы и маленькие руки. В облике сквозило нечто как бы девическое, несколько уровней коварства и насмешки. Он сказал ей, что серьезно намерен изучать русский.
В «Пчелиной матке» он подождал, когда Тэмми закончит работу, и провел с ней ночь в квартире, где она жила с двумя сестрами. Они переспали, украдкой, пока сестры смотрели телевизор. Свернувшись в углу комнаты, положив голову на согнутую руку любовницы, он не мог уснуть и думал о множестве вещей, которых доктор Браунфельс не знала. Она не знала, что со времен первого трибунала он дежурил по кухне. Наряд на кухню, наряд в караул, и еще куча всяческого дерьма – но только не наблюдал за экраном радара. Она не знала, что он потерял допуск после второго трибунала. Она вообще не знала, что был второй трибунал, да и первый, коли на то пошло, и не знала об инцидентах, которые к ним привели.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74