История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 


Она переписывала имена и телефоны из старой книжки в новую. Адресов там не было. Ее друзья имели только телефонные номера. Племя людей с семибитовым аналоговым сознанием.
– Я с удовольствием буду делать одно из двух, – сказала Бабетта. – Это зависит только от тебя. Буду жевать либо резинку с сахаром и искусственным красителем, либо резинку без сахара, бесцветную, ту, что причиняет вред здоровью крыс.
Стеффи положила телефонную трубку.
– Вообще не надо жевать, – сказала она. – Это тебе когда-нибудь приходило в голову?
Бабетта разбивала яйца в деревянную салатницу. Бросила на меня взгляд, в котором отражалось удивление: как эта девочка может одновременно говорить по телефону и слушать нас? Мне захотелось ответить: это потому, что она считает нас интересными людьми.
Бабетта обратилась к девочкам:
– Слушайте, я л ибо жую резинку, либо курю. Если хотите, чтобы я снова начала курить, отберите у меня жвачку и «Менто-Липтус».
– Почему непременно надо делать одно из двух? – спросила Стеффи. – Разве нельзя ни того, ни другого не делать?
– А почему бы не делать и то и другое? – сказала Дениза, старательно принимая невозмутимый вид. – Тебе же именно этого хочется, правда? Давайте все начнем делать то, что хотим, а? Вот только в школу мы завтра пойти не сможем, даже если захотим, потому что в здании зачем-то производят дезинфекцию.
Зазвонил телефон. Стеффи схватила трубку.
– Никакого преступления я не совершаю, – сказала Бабетта. – Я хочу только изредка жевать несчастный кусочек безвкусной резинки.
– Нет, все не так просто, – сказала Дениза.
– Но это же не преступление. Да и жую-то я не больше двух маленьких кусочков в день.
– Значит, больше не можешь.
– Нет, могу, Дениза. И хочу. Оказывается, жвачка меня успокаивает. Не надо поднимать шум по пустякам.
Стеффи ухитрилась привлечь наше внимание одной лишь силой мольбы на лице. Рука ее лежала на микрофоне трубки. Она не говорила, а только беззвучно шевелила губами:
«Стоверы хотят прийти».
– Родители или дети? – спросила Бабетта. Моя дочь пожала плечами.
– Они нам не нужны, – сказала Бабетта.
– Не пускай их, – сказала Дениза.
– А что сказать?
– Скажи все, что хочешь.
– Главное – сюда их не пускай.
– Они зануды.
– Скажи, пускай дома сидят.
Стеффи отошла подальше вместе с телефоном и повернулась так, словно хотела заслонить его своим телом. В ее взгляде сквозили страх и возбуждение.
– Маленький кусочек жвачки не может причинить никакого вреда, – сказала Бабетта.
– Наверно, ты права. Все это ерунда. Всего лишь предупреждение на пачке.
Стеффи повесила трубку.
– Всего лишь опасно для здоровья, – сказала она.
– Всего лишь крысы, – сказала Дениза. – Наверно, ты права. Все это ерунда.
– Может, она думает, что они скончались во сне.
– Всего лишь никчемные грызуны, так что какая разница?
– Какая разница, что за шум по пустякам? – сказала Стеффи.
– К тому же, хотелось бы верить, что она жует только два кусочка в день, ведь она то и дело все забывает.
– Что это я забываю? – спросила Бабетта.
– Так, ничего особенного, – сказала Дениза. – Все это ерунда.
– Что я забываю?
– Валяй, жуй свою жвачку. Не обращай внимания на предупреждение. Мне все равно.
Я поднял Уайлдера со стула и громко чмокнул его в ухо, а он съежился от удовольствия. Потом я посадил его на стойку и пошел наверх искать Генриха. Тот сидел у себя в комнате и изучал расположение пластмассовых шахматных фигур.
– Все еще играешь с тем парнем, что сидит в тюрьме? Ну и как идут дела?
– Неплохо. Кажется, я загнал его в угол.
– Что ты знаешь об этом парне? Я давно хотел спросить.
– То есть, кого он убил? Вот что нынче важнее всего. Забота о жертве.
– Ты уже очень долго играешь в шахматы с этим человеком. Что тебе о нем известно кроме того, что он приговорен к пожизненному заключению за убийство? Молодой ли он, старый, черный, белый? Вы хоть что-то сообщаете друг другу помимо шахматных ходов?
– Иногда мы переписываемся.
– Кого он убил?
– На него оказывали давление.
– Ну и что дальше?
– Положение стало безвыходным.
– Тогда он взял да и застрелил кого-то.
– Кого?
– Каких-то людей в Айрон-Сити.
– Сколько?
– Пятерых.
– Пять человек.
– Не считая полицейского, которого убил позже.
– Шесть человек. У него была маниакальная страсть к оружию? Был целый арсенал, припрятанный в его убогой комнатенке неподалеку от шестиэтажного бетонного гаража?
– Несколько пистолетов да винтовка со скользящим затвором и оптикой.
– С оптическим прицелом. Откуда он стрелял? С путепровода, из окна арендованной комнаты? А может, вошел в бар, в прачечную, в контору, где раньше работал, и открыл беспорядочную пальбу? Люди бросаются врассыпную, прячутся под столами. На улице все думают, что начался фейерверк. Я как раз ждал автобуса, когда услышал такой треск, точно фейерверк начался.
– Он поднялся на крышу.
– Снайпер на крыше. А перед тем, как подняться на крышу, он сделал запись в дневнике? А может, записал свой голос на магнитофон, сходил в кино или, чтобы освежить все это в памяти, прочел книжки о других людях, совершавших массовые убийства?
– Записал свой голос.
– Записал свой голос. И что он сделал с записью?
– Послал людям, которых любил, попросил прощения.
– «У меня нет другого выхода, братцы». Жертвы были совершенно незнакомыми людьми? Или он имел на них зуб? Может, его с работы уволили? А голосов он часом не слышал?
– Это были совершенно незнакомые люди.
– Он слышал голоса?
– По телевизору.
– Обращались только к нему? Его выбрали?
– Велели ему войти в историю. Ему было двадцать семь. Безработный, разведен, машина на кирпичах вместо колес. Жизнь дала трещину.
– Настойчивые голоса, оказывающие давление. А как он вел себя с прессой? Раздавал интервью, писал письма редактору местной газеты, пытался заключить договор об издании книги?
– В Айрон-Сити нет прессы. Когда он об этом задумался, было уже поздно. По его словам, доведись начать все сызнова, он совершил бы не обычное убийство, а политическое.
– Сделал бы более тщательный отбор, убил одного знаменитого человека, прославился.
– Теперь он знает, что не войдет в историю.
– Как и я.
– Но у тебя есть Гитлер.
– Что правда то правда.
– А что есть у Томми Роя Фостера?
– Ну хорошо, обо всем этом он рассказывает тебе в письмах. А ты о чем пишешь, когда отвечаешь?
– О том, что лысею.
Я взглянул на него. Он был в тренировочном костюме, на шее – полотенце, махровые потнички на запястьях.
– Ты знаешь, что сказала бы твоя мама насчет этой игры в шахматы по переписке.
– Я знаю, что сказал бы ты. Ты уже это говоришь.
– Как там твоя мама? Она писала тебе в последнее время?
– Она хочет, чтобы летом я приехал в ашрам.
– А ты хочешь?
– Кто знает, чего я хочу? Кто знает, чего хотят все? Разве можно вообще быть в чем-то уверенным? Разве все это не зависит от химического состава мозга, от сигналов, посылаемых во все стороны, от электрической энергии в коре? Откуда тебе известно, что ты на самом деле чего-то хочешь? Может, это просто какой-то нервный импульс в голове? В каком-нибудь неприметном месте одного из полушарий головного мозга происходит некое незначительное изменение, и вот мне вдруг хочется поехать в Монтану – или не хочется. Откуда мне знать, что я и вправду хочу поехать, что это не результат деятельности каких-нибудь нейронов или чего-то подобного? Может, дело просто в случайном сигнале, полученном спинным мозгом, а я, оказавшись вдруг в Монтане, начинаю понимать, что вовсе не хотел туда ехать. Я не могу управлять процессами, происходящими у меня в мозге, и потому понятия не имею, чего захочу через десять секунд, а уж насчет Монтаны будущим летом и подавно не знаю. Все дело в этих процессах в мозге, и никто понятия не имеет ни о себе как о личности, ни о каком-нибудь нейроне, который попросту либо случайно возбуждается, либо случайно не возбуждается. Не потому ли Томми Рой убил тех людей?
Утром я направился в банк. Там подошел к кассе-автомату, чтобы проверить остаток своего счета. Вставил карточку, ввел секретный код, напечатал запрос. Сумма на экране приблизительно соответствовала моим собственным подсчетам, она тускло высветилась после долгого изучения документов, сложных арифметических действий. Безмерно благодарный, я вздохнул с облегчением. Система помиловала мою душу грешную. Я почувствовал ее поддержку и одобрение. Аппаратное обеспечение системы, ее главное электронное устройство заперто в одном из помещений какого-то далекого большого города. Какая замечательная слаженность действий. Я осознал, что сейчас было засвидетельствовано и подтверждено существование чего-то очень ценного лично для меня – но не денег, отнюдь не денег. Двое вооруженных охранников вывели из банка психически неуравновешенного субъекта. Система была невидима и потому производила еще более глубокое впечатление, вызывала еще большее беспокойство при взаимодействии с ней. Но мы сходились во взглядах, по крайней мере, до поры до времени. Сети, схемы, потоки, гармонии.
11
Я проснулся в предсмертном поту, не в силах совладать со своими мучительными страхами. В самом центре моего существа возникла пауза. Ни желания, ни физических сил вставать с постели и ходить по неосвещенному дому, хватаясь за стены и перила лестницы. Пробираться ощупью, вновь обживать свое тело, возвращаться к жизни. Пот тонкими струйками стекал по моим бокам. Электронные часы на приемнике показывали 3:51. В такие моменты числа бывают только нечетными. К чему бы? Может, смерть закодирована нечетным числом? Существуют ли числа, опасные для жизни, числа, несущие в себе угрозу иного рода? Бабетта что-то пробормотала во сне, и я придвинулся поближе, вдыхая жар ее тела.
В конце концов я уснул, но вскоре проснулся от запаха подгоревших тостов. Должно быть, Стеффи. Тосты у нее подгорают часто, причем она делает это нарочно, когда вздумается. Она любит этот запах, пристрастилась к нему; это самый дорогой для нее аромат. Он доставляет ей гораздо больше удовольствия, чем дым костра, нагар со свечей или запах пороха, который ветер разносит по всей улице, когда Четвертого июля устраивают фейерверк. Стеффи создала свою систему ценностей: подгоревший ржаной, подгоревший белый и так далее.
Я надел халат и спустился вниз. Мне то и дело приходилось надевать свой банный халат и куда-нибудь идти, чтобы серьезно потолковать с кем-нибудь из детей. На кухне были Стеффи и Бабетта. Поразительно. Я думал, жена еще в постели.
– Хочешь тост? – спросила Стеффи.
– На будущей неделе мне стукнет пятьдесят один.
– Это ж еще не старость, правда?
– Я уже двадцать пять лет чувствую себя одинаково.
– Плохо. А моей маме сколько?
– Еще молодая. Ей было всего двадцать, когда мы в первый раз поженились.
– Она моложе Баб?
– Почти ровесницы. Так что не думай, будто я из тех мужиков, которые все время ищут женщин помоложе.
Я и сам толком не знал, кому предназначаются мои ответы – Стеффи или Бабетте.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58