История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Казалось, к фарам мы не приближаемся. Бабетта включила радио, и нам сообщили, что эвакуируемые из лагеря бойскаутов должны направляться в Айрон-Сити, где принимаются меры к тому, чтобы предоставить им питание и кров. Мы услышали гудки и решили, что это реакция на сообщение по радио, но сигналы продолжали звучать в быстрой, настойчивой каденции, порождая во тьме ненастной ночи животный страх.
Потом мы услышали шум винтов. За голыми деревьями возникло оно – громадное ядовитое облако, освещаемое уже восемнадцатью вертушками, громадное почти сверх всякого разумения, неописуемо и неслыханно. Мутная, разбухшая слизнеобразная масса. Казалось, в нем рождаются и свирепствуют внутренние грозы. Там раздавались потрескивание и шипение, виднелись вспышки яркого света, длинные, неровные проблески химического пламени. Автомобильные гудки ревели и стонали. Вертолеты вибрировали, словно гигантские электробытовые приборы. Мы сидели в машине, в заснеженном лесу – сидели и молчали. По краям, за пределами своей турбулентной сердцевины, огромное облако серебрилось в лучах прожекторов. Чудовищным неповоротливым слизнем оно двигалось сквозь ночную тьму, а вертушки, казалось, попусту суетятся вокруг. Своими огромными размерами, своей медлительностью, своим мрачным и грозным видом, своими вертолетами сопровождения облако смахивало на атрибут национальной рекламной кампании смерти, с многомиллионным бюджетом, с рекламой по радио и телевидения, в печати и на щитах. В облаке сверкнула яркая молния. Громкость гудков увеличилась.
Я с содроганием вспомнил, что формально уже умер. В памяти во всех ужасающих подробностях всплыл разговор со специалистом по УС ВАКУ. Я почувствовал себя больным сразу на нескольких уровнях.
Оставалось только одно: отвезти семью в безопасное место. Я продолжал двигаться вперед, к светящимся фарам, к гудкам. Уайлдер спал – парил в однородных пространствах. Нажимая на педаль газа и резко выворачивая руль, я с трудом лавировал между белыми соснами.
– Ты когда-нибудь внимательно разглядывала свой глаз? – произнес сквозь маску Генрих.
– О чем это ты? – спросила Дениза с таким живым интересом, словно мы сидели в летний день на крыльце и маялись от безделья.
– О твоем глазе. Ты хоть знаешь, из каких частей он состоит?
– Ты говоришь о радужке, о зрачке, да?
– Эти части всем известны. А как насчет стекловидного тела? Как насчет хрусталика? Хрусталик очень сложно устроен. Многие ли вообще знают, что у них в глазу есть хрусталик? Они думают, что хрусталик – это такой прозрачный камушек.
– А как насчет уха? – приглушенным голосом спросила Дениза.
– Если глаз – это тайна, то об ухе и говорить нечего. Стоит сказать кому-нибудь слово «улитка», как все начинают непонимающе пялиться на тебя: что еще за умник выискался? А ведь это целый мир, который находится у нас внутри.
– А никому и дела нет до этого, – сказала она.
– Как можно прожить всю жизнь, не зная названий частей собственного тела?
– А как насчет шейных желез? – спросила она.
– Железы животных съедобны. Арабы едят железы.
– И французы железы едят, – произнесла сквозь марлю Бабетта. – А арабы глаза едят, коли речь зашла о глазах.
– Какие части? – спросила Дениза.
– Весь глаз целиком. Бараний глаз.
– Они не едят ресницы, – сказал Генрих.
– Разве у баранов есть ресницы? – спросила Стеффи.
– Спроси у своего отца, – сказала Бабетта.
Машина въехала в ручей, о существовании которого я и не подозревал, пока мы в нем не оказались. Я с трудом выбрался на другой берег. В вышине падал сквозь лучи прожекторов густой снег. Приглушенный разговор продолжался. Я подумал о том, что некоторые проявляют весьма поверхностный интерес к нашему нынешнему затруднительному положению. Мне хотелось, чтобы все обратили внимание на токсическое явление. Хотелось, чтобы они по достоинству оценили, каких усилий стоит мне попытка довезти их до парковой дороги. Я намеревался рассказать им о компьютерной сверке, о влиянии фактора времени на смерть, проникшую в мои хромосомы и кровь. Постепенно меня переполнила жгучая жалость к себе. Я попробовал расслабиться и насладиться этим чувством.
– Даю пять долларов тому, – произнес Генрих сквозь свою защитную маску, – кто скажет, когда погибло больше народу – при строительстве пирамид или при строительстве Великой китайский стены. Причем надо сказать, сколько людей погибло в каждом случае, с точностью до пятидесяти человек.
Вслед за тремя снегоходами я пересек открытый участок. Ловкие седоки явно были любителями острых ощущений. Токсическое явление по-прежнему оставалось в пределах видимости. Из глубины облака медленно вылетали по дуговой траектории химические трассеры. Мы обогнали семьи, идущие пешком, и увидели извивающуюся во тьме вереницу спаренных красных огоньков. Когда мы выбрались из леса, люди из других машин устремили на нас сонные взгляды. Полтора часа мы добирались до парковой дороги, а еще через полчаса доехали до транспортной развязки, где развернулись к Айрон-Сити. Там мы и повстречали группу из «Дворца Кун-фу». Громкие гудки, машущие руками дети. Ни дать ни взять караваны повозок, встретившиеся на Тропе Санта-Фе. Облако по-прежнему виднелось в зеркале заднего вида.
Крилон, едкий олеум, «красный дьявол».
До Айрон-Сити мы добрались на рассвете. На всех перекрестках – контрольно-пропускные пункты. Полицейские и сотрудники Красного Креста раздавали отпечатанные на ксероксе инструкции, как доехать до эвакопунктов. Спустя полчаса мы и еще сорок семей оказались в заброшенном зале секции карате на верхнем этаже четырехэтажного здания на главной улице города. Ни коек, ни стульев. Стеффи отказалась снять маску.
Часов в девять утра нам принесли надувные матрасы, еду и кофе. Сквозь пыльные стекла мы разглядели группу школьников в тюрбанах – членов местной сикхской общины. Они стояли на улице с написанным от руки плакатом: «АЙРОН-СИТИ ПРИВЕТСТВУЕТ ЭВАКУИРОВАННЫХ ИЗ РАЙОНА БЕДСТВИЯ». Покидать здание нам запретили.
На стене спортзала висели большие, как афиши, изображения человеческой руки с указанием шести ударных плоскостей.
В полдень по городу пронесся новый слух: из армейских вертолетов спускают на канатах специалистов, которые должны запустить в сердцевину ядовитого облака некие микроорганизмы. Эти живые существа представляют собой генетические рекомбинации с врожденным аппетитом к определенным ядовитым веществам, содержащимся в ниодине «Д». Они буквально поглотят вздымающееся облако, сожрут его, разложат на составные части, уничтожат.
Это потрясающее новшество, столь схожее по характеру с теми, о которых мы иногда читали в «Нэшнл инкуайерер» или «Стар», вызвало у нас легкое чувство усталости, ненадежного пресыщения, словно после попойки с кучей дешевой еды из ближайшей закусочной. Так же, как раньше в бараке лагеря бойскаутов, я слонялся по залу, переходя от одной кучки разговорчивых людей к другой. Никто, по-видимому, не понимал, как группа микроорганизмов сможет поглотить ядовитое вещество в количестве, достаточном для того, чтобы очистить небо от такого густого и громадного облака. Никто понятия не имел, что произойдет с облаком, когда оно будет съедено, и с микроорганизмами, когда те закончат трапезу.
Повсюду играли дети, то и дело замиравшие в картинных позах каратистов. Когда я вернулся на наше место, Бабетта сидела одна – в шарфе и вязаной шапочке.
– Не нравятся мне эти последние слухи, – сказала она.
– Слишком заумно? По-твоему, нет никаких шансов, что кучка организмов все съест и покончит с токсическим явлением.
– По-моему, шансов как раз очень много. Я ничуть не сомневаюсь, что у них есть эти мелкие организмы, упакованные в картон с прозрачными пластиковыми окошечками, как у шариковых ручек. Это меня и беспокоит.
– Само существование организмов, изготовленных на заказ.
– Сама идея, само существование, дивная изобретательность. Конечно, с одной стороны, я всем этим восхищаюсь. Подумать только, где-то люди умеют творить подобные чудеса – выводить каких-то микробов, питающихся облаками. Все это в высшей степени поразительно. Нынче вообще достойно удивления только нечто микроскопически малое. Но мне трудно с этим смириться. Меня пугает мысль о том, что они не все до конца продумали.
– Тебя мучит какое-то смутное дурное предчувствие, – сказал я.
– Меня мучит то, что они воздействуют на суеверную сторону моей натуры. Каждый новый успех науки хуже предыдущего, потому что из-за него я боюсь еще больше.
– Чего ты боишься?
– Сама не знаю – неба, земли.
– Чем больше прогресс науки, тем примитивнее страх.
– Почему так получается? – спросила она.
В три часа дня Стеффи все еще носила защитную маску. Она ходила вдоль стен – замкнутая девочка со светло-зелеными глазами, проницательными, настороженными. На людей смотрела так, словно те не могли заметить ее пристального взгляда, словно маска закрывала не только нос и рот, но и глаза. Они подмигивали ей и весело здоровались. Я был уверен, что она почувствует себя в безопасности и отважится снять защитную повязку только через день. Она серьезно относилась к предупреждениям, а опасность расценивала как некое положение, недостаточно ясное и определенное, чтобы привязывать его к конкретным времени и месту. Я знал: надо просто дождаться, когда она позабудет о голосе, усиленном мегафоном, о сиренах, о ночной поездке по лесу. А пока маска, оттеняя глаза, лишь подчеркивала, насколько чутко она реагирует на стресс и смятение окружающих. Казалось, маска, пропитываясь духом реальных людских тревог, помогает Стеффи его ощутить.
В семь часов вечера по залу начал медленно прохаживаться человек с очень маленьким телевизором в руках. На ходу он произнес целую речь. Еще не старый, ясноглазый, подтянутый мужчина в меховой шапке с опущенными ушами. Телевизор он держал на вытянутых вперед и высоко вверх руках, и по ходу своей речи несколько раз, не останавливаясь, поворачивался кругом, чтобы продемонстрировать всем присутствующим темный экран.
– Ни одной передачи, – сказал он, обращаясь к нам. – Ничего не говорят, ничего не показывают. На канале Глассборо нам посвятили ровно пятьдесят два слова. Ни отснятого материала, ни прямого репортажа. Неужели подобные вещи происходят так часто, что они больше никого не интересуют? Знают ли эти люди, что нам пришлось пережить? Мы до смерти испугались. И испуг еще не прошел. Мы покинули свои дома, мы ехали сквозь снежные бури, мы видели облако. Этот смертоносный призрак был прямо над нами. Неужели никто не снимает серьезные репортажи о подобных событиях? Хоть на полминуты, на двадцать секунд? Не хотят же они сказать нам, что это пустяк, не заслуживающий внимания? Неужели они настолько бессердечны? Неужели им настолько надоели все эти утечки, заражения и отходы? Неужели они считают, что это всего-навсего телепередача? «На телевидении и так слишком много передач – зачем показывать что-то еще?» Неужели не понимают, что все это происходит на самом деле? Разве улицы не должны кишеть телеоператорами, звукооператорами и репортерами? Разве не должны мы кричать им из окон:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58