История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Но ничего не получилось. Я слишком ослаб. Мне пришлось крепко уцепиться за борт, иначе меня бы смыло волной. Голова моя покоилась на сломанном весле. Два других лежали на дне плота.
Незадолго до полуночи ветер усилился, тучи сгустились и стали свинцовыми, воздух увлажнился, однако с неба не упало ни капли. В самом начале первого огромная волна — такая же, как та, что окатила палубу эсминца, — приподняла плот, словно кожуру банана, подбросила его вверх, и не успел я и глазом моргнуть, как плот перевернулся.
Я это осознал уже под водой, выбираясь на поверхность, точь-в-точь как в момент катастрофы. Я отчаянно боролся с волнами, вынырнул и обмер: плота не было! Над головой у меня катились гигантские волны. В эту минуту я вспомнил Луиса Ренхи-фо, отличного пловца, который так и не сумел добраться до плота, находившегося от него всего в двух метрах. Я плохо соображал, что к чему, и искал плот совсем в другой стороне. Но он внезапно вынырнул сзади, примерно в метре от меня, и, легкий, как пушинка, закачался на волнах. Два взмаха рук — и я уже на плоту. Два взмаха значит две секунды, но мне эти секунды показались вечностью. Я был настолько перепуган, что одним прыжком сиганул через борт и, мокрый, запыхавшийся, забился на дно плота. Сердце бешено колотилось в груди, я не мог дышать.
Мне было грех роптать на судьбу. Если бы плот перевернулся в пять часов дня, акулы растерзали бы меня в клочки. Но в двенадцать ночи они утихомириваются. Особенно когда море штормит.
Оказавшись вновь на плоту, я вдруг осознал, что стискиваю в руках весло, перекушенное акулой. Все произошло так стремительно, что я действовал чисто инстинктивно. Позднее я вспомнил, что весло, упав в воду, стукнуло меня по голове и я схватил его, когда шел ко дну. Это весло оказалось единственным, которое уцелело. Два других остались в море.
Чтобы не лишиться хотя бы этой сломанной деревяшки, я надежно прикрепил ее к веревочной сетке одним из свободных концов. Море продолжало бушевать. На первый раз мне повезло. Но если плот перевернется снова, я могу и не доплыть. Подумав так, я расстегнул ремни и крепко привязался к сетке.
Волны по— прежнему бились о борт. Плот плясал в сердитом, мутном море, но мне ничто не угрожало, я был привязан ремнем к сетке. Весло тоже было в сохранности. Стараясь не дать плоту перевернуться, я думал, что просто чудом не потерял рубашку и ботинки. Не замерзни я накануне и не надень их, они валялись бы на дне плота и, когда тот перевернулся, упали бы в море вместе с веслами.
В том, что плот переворачивается во время шторма, нет ничего страшного. Он сделан из пробки и обтянут непромокаемой, покрашенной в белый цвет тканью. Однако днище закреплено не жестко, а свисает с пробкового каркаса, как корзина. Плот может перевернуться, но его дно тут же приходит в нормальное положение. Единственная опасность состоит в том, что плот можно потерять. Поэтому я решил, что, привязавшись к сетке, я не рискую потерять плот, даже если он перевернется тысячу раз.
Так— то оно так. Но я не учел одного обстоятельства. Через четверть часа плот опять, причем весьма эффектно, сделал сальто-мортале. Сперва я повис в ледяном влажном воздухе под секущим ветром. Потом увидел перед собой пропасть и понял, в какую сторону сейчас перевернется моя посудина. Я рванулся к другому боку, чтоб выправить плот, но прочный кожаный ремень, которым я пристегнулся к сетке, не пустил меня. Суть происходящего дошла до меня мгновенно: плот перевернулся вверх дном. Я очутился под водой и был крепко привязан к борту. Я задыхался, тщетно пытаясь нащупать пряжку ремня.
Стараясь не впадать в панику, я заметался, пробуя отстегнуться. Я знал, что времени в обрез: когда я в хорошей форме, то выдерживаю под водой чуть больше восьмидесяти секунд. Я затаил дыхание в тот самый момент, когда очутился под плотом. Это было минимум пять секунд назад. Я провел рукой по талии и, по-моему, меньше чем за секунду нащупал ремень, а в следующий миг обнаружил пряжку. Она была пристегнута к сетке, поэтому нужно было повиснуть, схватившись другой рукой за плот, чтобы ослабить натяжение. Я долго искал, как бы получше уцепиться. Потом наконец повис на левой руке. Правой же нащупал пряжку и быстро отстегнулся. Не защелкивая пряжки и по-прежнему держась за борт, я перевалился на дно плота и мгновенно отцепился от сетки. Легкие у меня разрывались. Из последних сил я схватился двумя руками за борт и, все еще не дыша, начал подтягиваться.
Под моей тяжестью плот сам собой опять перевернулся. А я вновь оказался под ним.
Я захлебывался. Истерзанное жаждой горло страшно болело. Но я этого почти не замечал. Главное было не отпускать плот. Наконец я умудрился высунуть голову из воды. Перевел дыхание. Я был совершенно измучен. Мне казалось, у меня не хватит сил влезть на борт. Но оставаться в воде, которая всего несколько часов назад кишела акулами, я тоже боялся. Не сомневаясь в том, что это будет последний рывок в моей жизни, я собрал оставшиеся силы, подтянулся на руках и в изнеможении упал на дно плота.
Не знаю, сколько времени я пролежал. Горло болело, а содранные до крови кончики пальцев дергало. Знаю лишь, что меня тогда волновали две проблемы: как бы дать легким передышку, а плоту не позволить перевернуться.
Так начался мой восьмой день в море. Утро было ненастным. Если бы пошел дождь, у меня не хватило бы сил набрать воды. Но зато ливень меня бы освежил. Однако, несмотря на повышенную влажность воздуха, которая, казалось бы, предвещала неизбежный дождь, с неба не упало ни капли. На рассвете море по-прежнему штормило. Успокоилось оно только после восьми утра. Но затем выглянуло солнце, и небо вновь стало ярко-голубым.
Дико измученный, я перегнулся через борт и выпил несколько глотков морской воды. Теперь-то я знаю, что она не вредна для организма. Но тогда не знал и пил, только если боль делалась невыносимой. Когда пробудешь без воды семь дней, муки жажды ощущаются по-иному, не так, как вначале: возникает боль где-то глубоко в горле, в груди и, главное, под ключицами. И мучает удушье. Морская вода немного унимала боль…
После шторма рассветное море бывает голубым, как на картинках. Возле берега кротко плещутся на воде стволы и корни деревьев, вырванных бурей. Чайки отправляются покружить над морем. Этим утром, когда ветер стих, поверхность воды стала как гладкий лист железа, и плот легко понесся вперед. Теплый ветер приободрил меня и телесно, и духовно.
Крупная, темная старая чайка пролетела над плотом. У меня не осталось сомнения: земля близко! Чайка, которую я поймал несколько дней назад, была молоденькой. В этом возрасте они могут летать удивительно далеко. Но такие старые, крупные и тяжелые птицы, как та, что кружила над моим плотом в восьмой день, не улетают за сто миль от берега. У меня опять появились силы бороться. Как и в первые дни, я начал пристально вглядываться в даль. Со всех сторон к плоту летели большие стаи чаек.
Я уже не чувствовал себя одиноким и повеселел. Есть не хотелось. Я чаще, чем раньше, пил морскую воду. Мне не было одиноко в этой большой компании чаек, круживших у меня над головой. Я вспомнил Мэри Эдресс. «Как она там?» — спрашивал я себя и, вспоминая ее голос, вновь слышал, как она помогает мне переводить диалоги из кинофильмов. Именно в тот день, когда я единственный раз вспомнил о Мэри ни с того ни с сего, просто потому, что небо вдруг заполонили чайки, она была в мобиль-ской католической церкви на мессе, которую заказала за упокой моей души. Эту мессу, как потом написала мне Мэри в Картахену, отслужили на восьмой день после моего исчезновения. Мэри просила Бога даровать моей душе покой. И не только душе, думаю я теперь, но и телу, ибо в то утро, когда я вспоминал Мэри Эдресс, а она молилась обо мне в Мобиле, я сидел на плоту и, глядя на чаек, возвещавших близость земли, чувствовал себя совершенно счастливым.
Почти целый день я просидел на борту, глядя вдаль. Погода выдалась удивительно ясная. Я не сомневался, что землю можно будет различить за целых пятьдесят миль. Плот двигался с такой скоростью, какую не развили бы и два гребца с четырьмя веслами. Он несся вперед по голубой глади воды, словно моторная лодка.
Пробыв семь дней на плоту, начинаешь подмечать самые незначительные изменения оттенка воды. Седьмого марта в три часа тридцать минут пополудни я заметил, что вода вокруг плота становится не синей, а темно-зеленой. В какой-то момент я даже увидел границу между двумя цветовыми зонами: по
одну сторону вода была синей, как и все предыдущие семь дней, а по другую — зеленой: очевидно, она обладала повышенной плотностью. В небе низко летали тучи чаек. Я слышал над головой хлопанье крыльев. Приметы были верные: перемена цвета воды и обилие чаек свидетельствовали о том, что сегодня ночью надо бодрствовать, дабы не пропустить первые береговые огни.
Надежды утрачены… До свиданья в лучшем мире!
Этой ночью мне не пришлось заставлять себя заснуть. Старушка чайка с девяти часов вечера уселась на борту и всю ночь напролет просидела со мной. Я улегся на единственное уцелевшее весло — изуродованную акулой палку. Ночь выдалась тихая, и плот все время плыл в одном и том же направлении.
«Интересно, куда я причалю?» — думал я, не сомневаясь, что завтра буду уже на суше, ведь изменение окраски воды и появление старой чайки указывали на близость земли. Я не имел ни малейшего представления, куда ветер гонит мой плот.
Я не был уверен, что за эти дни плот не изменил направления. Если он плывет в ту сторону, откуда появлялись самолеты, то, вероятно, причалит в Колумбии. Но без компаса я не мог разобраться, что к чему. Если бы я неуклонно плыл на юг, то наверняка причалил бы к карибскому побережью Колумбии. Но не исключено, что я плыл на север. А в таком случае совершенно непонятно, где я сейчас нахожусь.
Незадолго до полуночи, когда меня начало неудержимо клонить ко сну, старая чайка подскочила ко мне и стала постукивать клювом по моей голове. Она стучала небольно, не прокалывая кожу под волосами. Как будто ей хотелось меня приласкать. Я вспомнил офицера, сказавшего, что убивать чайку подло, и устыдился. Зачем я убил ту малютку?!
До самого рассвета я неотрывно глядел вдаль. Ночью было не холодно. Но никаких огней я не видел. Землей, что называется, и не пахло. Плот несся по чистому прозрачному морю, никаких других огней, кроме мерцавших в небе звезд, не было. Когда я переставал двигаться, чайка, похоже, засыпала и опускала голову на грудь. Птица тоже подолгу сидела не шелохнувшись. Но стоило мне пошевелиться, как она подпрыгивала и начинала поклевывать мою голову.
На рассвете я переменил положение. Чайка оказалась у меня в ногах. Немного поклевав мои ботинки, она подскакала к моей голове по борту плота. Я не двигался. Она тоже застыла как вкопанная. Потом подобралась к моей макушке и опять замерла. Но едва я повернул голову, как она вновь принялась поклевывать мои волосы, словно лаская меня. Это превращалось в игру. Я несколько раз пересаживался, и чайка неизменно подскакивала к моей голове. А на рассвете, уже совсем не таясь, я протянул руку и схватил ее за шею.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14