История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

 

Тогда я опять сел на борт. Я чувствовал себя несчастным, но еще не утратил надежды и начал обдумывать, как мне спастись от солнца. Первым делом надо было оградить от солнечных лучей спину. Время подошло к полудню. Я провел на плоту ровно сутки. Я лег навзничь на край плота и положил на лицо мокрую рубашку. Зная, как опасно задремать на борту плота, я старался не заснуть и, чтобы отвлечься, стал думать о самолете: может, он вовсе и не разыскивал меня? Я ведь не смог определить, что это за самолет.
Лежа на борту плота, я впервые испытал муки жажды. Рот мой переполнился густой слюной, а в горле пересохло. Меня так и подмывало напиться морской воды, но я знал, что будет еще хуже. Потом, попозже, можно будет выпить, но капельку. Внезапно я забыл о жажде. Прямо над головой раздался рокот второго самолета, перекрывавший рокот волн.
Я заволновался и привстал. Самолет приближался оттуда же, откуда прилетел первый, но теперь действительно направлялся прямо к плоту; когда он пронесся надо мной, я замахал рубашкой, но он летел слишком высоко. Промчавшись мимо, самолет скрылся вдали. Затем вернулся, но его силуэт возник лишь на горизонте — самолет улетал обратно.
— Меня ищут, — сказал я себе и выжидательно застыл на борту, держа рубашку наготове.
Кое— что начало проясняться: самолеты появлялись и исчезали в одной и той же стороне. Следовательно, земля там. Теперь я знал, куда надо держать курс. Но как приблизиться к земле? Даже если за ночь плот сильно продвинулся, все равно до суши еще плыть и плыть… Я знал, в каком направлении ее искать, но понятия не имел, как долго придется грести, изнемогая под палящими лучами солнца и мучаясь голодными спазмами. А главное, умирая от жажды! Мне становилось все труднее дышать…
В двенадцать часов тридцать пять минут в небе появился огромный черный гидросамолет и, рыча, пронесся у меня над головой. Сердце мое чуть не выпрыгнуло наружу. Все было видно как на ладони. Солнце светило ярко, так что я отчетливо различал голову человека, высунувшегося из кабины и пристально глядевшего на море в черный бинокль. Он пролетел так низко, так близко от меня, что плот обдало дыханием моторов. Я опознал самолет по знакам на крыльях: он принадлежал береговой охране зоны Панамского канала.
Когда он, сотрясаясь, направился в глубь Карибского моря, я был абсолютно уверен, что человек с биноклем меня заметил.
— Меня нашли! — ошалев от радости, воскликнул я, все еще размахивая рубашкой.
И в восторге запрыгал, заскакал по плоту…
Меня увидели!
Не прошло и пяти минут, как черный гидросамолет вернулся и пролетел в противоположном направлении на той же высоте. Он летел, накренившись влево, и сбоку в иллюминаторе я вновь отчетливо различил человека, который рассматривал море в бинокль. Я снова замахал рубашкой. Теперь я махал не суматошно, а плавно, словно молил не о помощи, а прочувствованно и благодарно приветствовал моих избавителей.
Гидросамолет несся вперед, и мне казалось, что он постепенно сбавляет высоту. В какой-то момент он двигался по прямой, почти над поверхностью воды. Я подумал, что он приводняется, и приготовился грести к нему, но через мгновение гидросамолет вновь взмыл ввысь, развернулся и в третий раз пролетел над моей макушкой. Теперь уж я не стал отчаянно размахивать рубашкой, а подождал, пока самолет окажется непосредственно над плотом, и тогда подал короткий сигнал, после чего ждал, что самолет пролетит снова, постепенно снижаясь. Но произошло прямо противоположное: гидросамолет стремительно набрал высоту и исчез там, откуда появился. Однако повода для тревоги, по-моему, не было. Меня наверняка увидели. Не может быть, чтобы летчик меня не заметил, ведь он летел так низко и, главное, над самым плотом! Спокойный, беззаботный и счастливый, я сел и принялся ждать.
В таком состоянии я прождал целый час. Мне удалось сделать очень важный вывод: первые два самолета прилетели несомненно из Картахены. Черный же скрылся в направлении Панамы. Я рассчитал, что, гребя по прямой и чуть отклоняясь по ветру, я смогу выбраться на сушу где-то в районе курорта Толу, ибо он находился примерно посередине между двумя отправными точками самолетов.
По моим расчетам, меня должны были спасти через час. Однако час прошел, а в синем, чистом и абсолютно безмятежном море все оставалось по-старому. Миновало еще два часа. И еще час, и еще, и за все время я ни разу не сдвинулся с борта. Я сидел напрягшись и не мигая вглядывался в даль. В пять солнце начало закатываться. Я еще не потерял надежды, но забеспокоился. Я был уверен, что с черного самолета меня заметили, но не мог понять, почему прошло столько времени, а никто не прилетел ко мне на помощь. В горле пересохло. Дышать становилось все труднее. Я отрешенно всматривался в даль, но вдруг неожиданно для себя самого подпрыгнул и упал на дно плота. Медленно, словно подстерегая жертву, мимо борта проскользнул плавник акулы.
Акулы приплывают ровно в пять
Это было первое живое существо, которое я увидел во время моего пребывания на плоту почти за тридцать часов. Плавник акулы внушает ужас, потому что нам известна кровожадность этой твари. Однако на вид плавник совершенно безобиден. Он вообще не ассоциируется с образом животного и тем более хищника. Акулий плавник зеленый и шероховатый, точно древесная кора. Когда я увидел, как он рассекает воду возле плота, у меня возникло ощущение, что на вкус он прохладный и горьковатый, словно древесный сок. Уже пробило пять. На закате море было спокойным. К плоту неторопливо подплыло еще несколько акул: они шныряли взад и вперед до наступления полной темноты. Когда же свет померк, эти твари, как мне казалось, и в темноте сновали вокруг плота, рассекая спокойную гладь воды лезвиями плавников.
С того дня я остерегался садиться на край плота после пяти. На следующий день, и еще через день, и еще, и еще я убеждался в акульей пунктуальности: они приплывали ровно в пять, а с наступлением темноты пропадали.
На закате чистое море представляет собой восхитительное зрелище. К плоту подплывали рыбы всех цветов радуги. Громадные желто-зеленые рыбины, полосатые, круглые и крошечные красно-синие рыбешки плыли за плотом до самых сумерек. Время от времени мелькала стальная молния, через борт перелетала струя окровавленной воды, и на поверхности возле плота на мгновение появлялись куски рыбы, растерзанной акулами. Бесчисленное множество мелких рыбешек тут же набрасывались на ее останки. В этот момент я продал бы душу дьяволу даже за самый крохотный кусочек с пиршественного стола акул.
Шла моя вторая ночь в море. Ночь голода, жажды и одиночества. Я уже перестал надеяться на самолеты и чувствовал себя всеми покинутым. В ту ночь я впервые осознал, что надеяться надо только на свою волю и оставшиеся силы.
Одно было удивительно: я ослабел, но не обессилел. Я провел почти сорок часов без воды и пищи и не спал двое суток, поскольку всю ночь перед катастрофой не сомкнул глаз. Но тем не менее вполне мог грести.
Я вновь разыскал на небе Малую Медведицу. Впился в нее глазами и взмахнул веслами. Ветер, однако, дул в другом направлении, не в том, в котором требовалось, ведь мне нужно было держать курс прямо на Малую Медведицу. Я закрепил на борту два весла и в десять начал грести. Сперва судорожно махал веслами. Потом стал грести размеренней, пристально глядя на Малую Медведицу, которая, по моим расчетам, светила прямо над горой Серро-де-ла-Попа.
По плеску воды я понимал, что продвигаюсь вперед. Когда уставал, откладывал весла и опускал голову, чтобы передохнуть. Потом хватался за них с новыми силами и возродившейся надеждой. В двенадцать часов ночи я все еще орудовал веслами.
Товарищ на плоту
Около двух я окончательно выдохся, скрестил русла и попытался уснуть. Жажда усилилась. Голод меня не мучил, а жажда терзала страшно. Я настолько устал, что положил голову на весло и задремал. Но вдруг увидел сидевшего на палубе эсминца Хай-ме Манхарреса, который указывал пальцем в сторону порта. Боготинец Хайме Манхаррес — один из моих самых старых флотских друзей. Я часто думал о товарищах, которые пытались достичь плота. Мне хотелось узнать, какова их судьба. Интересно, добрались они до другого плота? А может, их подобрал эсминец или спасли летчики? Но о Хайме Манхарресе я не думал никогда. И все же стоило мне закрыть глаза, как передо мной появлялся улыбающийся Хайме. Сначала он показал мне, где находится порт, а потом я увидел его в столовой: он сидел напротив меня и перед ним стояла тарелка с фруктами и яичница.
Вначале это был сон. Я закрывал глаза, на несколько кратких мгновений засыпал, и передо мной неизменно появлялся Хайме Манхаррес, причем в одной и той же обстановке. В конце концов я решил с ним заговорить. О чем я его тогда спросил, не помню. Что именно он мне ответил — тоже. Помню лишь, что мы с ним разговаривали на палубе и что он мне ответил — тоже. Помню лишь, что мы с ним разговаривали на палубе и что внезапно нас накрыло волной, той роковой волной, которая обрушилась на корабль в одиннадцать часов сорок пять минут, и я в ужасе проснулся, изо всех сил вцепившись в веревочную сеть, чтобы не свалиться в море.
Но перед рассветом небо потемнело. Мне не спалось: я был настолько измотан, что даже не мог заснуть. Противоположный конец плота потонул в сумерках. Но я все равно смотрел в темноту, стараясь хоть что-нибудь разглядеть. И вот тогда-то я отчетливо увидел притулившегося на краешке борта Хайме Манхарреса. Он был в рабочей одежде: синих брюках и рубахе, а фуражку, на которой даже в темноте четко читалось «Кальдас», нацепил слегка набекрень.
— Привет! — сказал я, ничуть не испугавшись. Ей-богу, передо мной был Хайме Манхаррес. Ей-богу, он был тут всегда!
Если бы я увидел его во сне, об этом не стоило бы даже упоминать. Но дело в том, что сна у меня не было ни в одном глазу. Я был в здравом уме и слышал, как над головой у меня свистит ветер, а вокруг шумит море. Мне хотелось есть и пить. И я совершенно не сомневался, что Хайме Манхаррес плывет вместе со мной.
— Почему ты не запасся водой на корабле? — спросил он.
— Потому что мы уже приплывали в Картахену, — ответил я. — Мы лежали на корме с Рамоном Эррерой.
Передо мной был не призрак, а живой человек. И я его не боялся, а наоборот, подумал: до чего же глупо было терзаться одиночеством, когда на плоту со мной еще один моряк!
— Почему ты не поел? — спросил Хайме. И я отчетливо помню, что ответил:
— Потому что меня не захотели покормить. Я попросил яблок и мороженого, а мне не дали. Не знаю, куда они их спрятали.
Хайме промолчал. А потом снова указал мне, в каком направлении искать Картахену. Я посмотрел туда и увидел огни порта и пляшущие на воде буйки.
— Мы уже подплываем. — Я сказал это, глядя на портовые огни: сказал без всякой радости, словно после обычного плавания. Затем предложил Хайме немного погрести вместе. Но его уже не было. Он ушел. Я сидел на плоту один, и огни порта оказались первыми лучами солнца. Первыми лучами моего третьего дня одиночества в море.
Спасательное судно и остров людоедов
Вначале каждый день связывался в моей памяти с каким-либо событием:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14